Чтение онлайн

людям будущих столетий может показаться странным, что после того, как он [Галилей] отрекся от мнения, кое еще не было запрещено публично и которое он высказал просто как некую проблему 1390 , с ним, с семидесятилетним стариком, достойным жалости, поступили столь строгим образом 1391 .

Светлейший господин и покровитель, надеюсь, что, узнав о прошлых и настоящих моих трудах, а также о задуманных будущих, Вы простите мне такую задержку ответа на Ваши письма, а вместе с Вами другие друзья и покровители простят мне полное молчание, узнав от Вас, как плохи теперь мои дела.

В Риме я был приговорен святой инквизицией к заточению по указу его святейшества, коему было угодно назначить мне местом заточения дворец и сад великого герцога, вблизи Тринита-деи-Монти, куда я направился в июне прошлого года, и мне было указано, что если по прошествии этого и следующего месяца я буду испрашивать как милости полного освобождения, то смогу его вымолить. Чтобы не оставаться там [в Риме] в такую пору года, все лето и часть осени, я получил разрешение переехать в Сиену, где мне был указан дом архиепископа. Там я провел пять месяцев, после чего местом заточения для меня стал этот маленький городок в одной миле от Флоренции, со строжайшим запрещением спускаться в город, встречаться и беседовать с друзьями и приглашать их. Здесь я жил в относительном спокойствии, часто навещая расположенный вблизи монастырь – обитель двух моих дочерей-монахинь, которых я очень любил, а к старшей, обладавшей тонким умом и редкой добротой, был особенно привязан. Она же за время моего отсутствия, которое ей казалось весьма тягостным, впала в глубокую печаль и в конце концов заболела стремительно развивавшейся дизентерией, которая за шесть дней унесла ее в возрасте тридцати трех лет. Я же остался в крайнем горе. Это горе удвоилось из-за другого удара судьбы. Когда я вернулся из монастыря вместе с врачом, посетившим мою больную дочь перед ее кончиной (причем врач мне сказал, что случай безнадежный и что она не переживет следующего дня, как оно и случилось), я застал дома викария-инквизитора. Он явился, чтобы приказать мне по распоряжению святой инквизиции в Риме, полученному инквизитором вместе с письмом кардинала Барберини, что я не должен был обращаться с просьбой разрешить мне вернуться во Флоренцию, иначе меня посадят в настоящую тюрьму святой инквизиции. Таков был ответ на меморандум, поданный в этот трибунал посланником после девяти месяцев моего изгнания. После такого ответа кажется достаточно вероятным предположение, что мое нынешнее заточение может закончиться только обычной длительной и суровой тюрьмой 1398 .

Это происшествие и другие, о которых писать было бы слишком долго, показывают, что ярость моих весьма могущественных преследователей постоянно возрастает. И они в конце концов пожелали раскрыть свое лицо, когда один из моих дорогих друзей в Риме, тому около двух месяцев, в разговоре с падре Кристофером Гринбергером, иезуитом, математиком этой коллегии (то есть Collegio Romano. – И.Д.), коснулся моих дел; этот иезуит сказал моему другу буквально следующее: «Если бы Галилей сумел сохранить расположение отцов этой коллегии, он жил бы на свободе, пользуясь славой, не было бы у него никаких огорчений, и он мог бы продолжать писать по своему усмотрению о чем угодно, в том числе и о движении Земли» 1399 и т.д. Итак, вы видите, что на меня ополчились не из-за того или иного моего мнения, а из-за того, что я в немилости у иезуитов.

Бдительность моих преследователей причиняет мне и различные другие неприятности. Вот одно из них. Письмо, посланное мне не знаю кем из заальпийских стран в Рим, где я, по мнению писавшего, должен был еще находиться, было перехвачено и доставлено кардиналу Барберини, и, как мне потом писали из Рима, мне посчастливилось, что письмо было первым, а не ответным: в нем весьма восхвалялся мой «Диалог». Письмо видели несколько лиц. Я слышал, что копии его ходят по Риму и мне сообщили, что я тоже смогу его увидеть. К этому добавляются и другие волнения и многочисленные телесные недуги, и это все вместе с ослаблением, вызванным возрастом (мне больше семидесяти), настолько угнетает меня, что всякая мелочь доставляет мне огорчение и кажется невыносимой.

В силу всех этих обстоятельств моим друзьям следует посочувствовать мне и простить то, что может показаться пренебрежением, а на деле вызвано упадком сил. И нужно, чтобы Вы, кто более всего мне близок, помогли мне сохранить расположение моих благожелателей в Вашей стране, особенно синьора Гассенди, которого я так люблю и уважаю и которому Вы можете сообщить содержание этого письма, так как он в одном из своих писем с обычной благожелательностью просил меня сообщать о моем состоянии. Мне будет также очень приятно сообщить ему, что я получил и с особым удовольствием прочел «Рассуждение» синьора Мартина Гортензия, и я, если Богу будет угодно частично облегчить мои тягости, не премину ответить на его любезное письмо. С этим же письмом Вы получите и стекла для телескопа, которые у меня просил тот же синьор Гассенди, чтобы он и другие лица, желающие сделать некоторые наблюдения неба, могли ими воспользоваться. И Вы, синьор, можете послать их ему, указав на то, что «ствол», то есть расстояние от стекла до стекла, должен быть таким же, какова длина намотанной на стекла бечевки, немного меньше или немного больше, в зависимости от качества зрения того, кто этим должен пользоваться.

Бернгардо и Кьярамонте, и тот и другой – лекторы в Пизе, выступили против меня; первый – чтобы защитить себя, второй же, как говорят, против своей воли, чтобы угодить некоему лицу, могущему содействовать ему в его делах, оба, впрочем, весьма сдержанно. Но что заслуживает внимания, так это то, что некоторые, увидев большие возможности безопасно подхалимничать, чтобы извлечь для себя выгоду, пустились писать вещи, которые до нынешнего оборота дела заведомо были бы сочтены весьма преувеличенными, если не опрометчивыми. Фролондо доходит до того, что подвижность Земли полностью объявляет ересью. И, наконец, какой-то иезуит-священник напечатал в Риме, что такое мнение отвратительно, опасно и скандально, и подобно тому, как не дозволено с кафедры, в обществе, на публичных диспутах и в печати выдвигать доводы против основных положений религии – против бессмертия души, сотворения мира, воплощения и т.д., так не следует позволять оспаривать или обсуждать неподвижность Земли; таким образом, именно это положение надо считать надежным в такой мере, что никоим образом нельзя выступать против него, даже в порядке обсуждения и для большего его утверждения. Книга эта называется так: «Melchioris Inchofer, e Societate Iesu [Austriaci], Tractatus syllepticus». Вот еще Антонио Рокко выступает против меня с писаниями, в выражениях не слишком учтивых, поддерживая учение перипатетиков и отвечая на то, что я выдвигал против Аристотеля; и он сам признается, что совершенно не понимает математики и астрономии. Он – глупая голова, ничего не понимает в том, что я писал, он нахален и безрассуден до предела. Я подумываю о том, чтобы ответить всем моим противникам, которых много. Но так как разбирать по частям весь этот вздор было бы затяжным и мало полезным предприятием, я собираюсь составить книгу заметок, как бы сделанных на полях таких книг по всем наиболее существенным вопросам и о наиболее крупных ошибках, и передать ее за границу, как будто все это собрано другим лицом. Но сначала, с волей Божией, я хочу опубликовать книги о движении и другие мои труды, вещи совершенно новые, которые я ставлю выше опубликованных.

Это письмо Вам передаст синьор Роберто Галилей, мой родственник и человек, которому Вы можете сообщить содержание письма, поскольку я пишу Вам без стеснений (scrivo bene), но достаточно кратко. Я получил также, вместе с письмом синьора Гассенди, письмо синьора де Пейреска из Экса [Экс-ан-Прованса], и так как оба они просили у меня стекла для телескопа с целью вести наблюдения неба 1400 , то не откажите в любезности передать синьору Гассенди, чтобы он сообщил синьору де Пейреску о получении стекол, и просить его согласиться на то, чтобы ими мог пользоваться также синьор де Пейреск, а также передать этому синьору мои извинения, что я откладываю ответ на его любезнейшее письмо из-за множества тягот, заставляющих меня иной раз отказываться от дел, которые я больше всего желал бы выполнить.

Я устал и сверх меры наскучил Вам, так простите меня. Целую ваши руки 1401 .

Однако уместно было бы высказать следующее соображение: по-видимому, автор в начале страницы 34 [рукописи] также абсолютно утверждает (nimis absolute videtur asseverare), будто движение Солнца и неподвижность Земли являются предметами веры, каковые утверждения должны быть, по-видимому, изменены (modificanda sunt), поскольку являются спорными и не считаются подлинными вопросами веры (cum sint in Quaestione, et re vera de Fide non videantur esse). Более того, он должен был бы также указать вкратце, на каком основании эти утверждения могут считаться предметами веры. Я полагаю, что подобные соображения должны быть приняты во внимание, когда речь идет о круговом движении Солнца и нахождении Земли в центре мира <…> 1403 .