Чтение онлайн

Выслушав Гжибовского, замнаркома поставил под сомнение искренность намерений Варшавы улучшить советско-польские отношения. Потемкин напомнил послу историю советско-польских отношений, начиная от войны 1920 г. и вплоть до последнего времени — «…отказ Польши от опубликования совместно с СССР Балтийской декларации в 1933 г., сближение Польши с гитлеровской Германией в 1934 г., активное противодействие польского правительства осуществлению Восточного регионального пакта, защиту Польшей позиций Италии, Германии и Японии в Лиге наций, агрессивное выступление ее против Литвы и Чехословакии».

«Все эти факты, — подытожил Потемкин, — приводят к заключению, что Польша связала свою судьбу с агрессивными державами, угрожающими общему миру, и что она активно поддерживает их политику, направленную против СССР».

В то же время Потемкин отметил, что СССР и не против улучшения отношений с Польшей — если у той действительно имеется такое желание.

В собственном комментарии к записи своей беседы с Гжибовским замнаркома укажет: «Думаю, что Гжибовский производил некоторый зондаж, предчувствуя, что в недалеком будущем Польше придется уже на самой себе ощутить давление дальнейшей германской экспансии» [580] . Что в реальности и происходило.

22 октября 1938-го польского посла в Москве вызвал непосредственно нарком Литвинов. Он попытался выяснить, осуществлял ли Гжибовский зондаж по своей собственной инициативе или же по поручению из Варшавы (т. е. насколько серьезна эта активность польского посла по части улучшения польско-советских отношений).

Литвинову пришлось несколько раз ставить этот вопрос, пока вертевшийся как уж на сковородке Гжибовский, наконец, признал, что действует по поручению из Варшавы. Дескать, не имея уверенности в том, что Москва примет польское предложение, Гжибовский не хотел его делать от имени польского правительства (при отрицательном ответе, пояснил польский дипломат, лучше, чтобы СССР отклонил предложение польского посла, чем польского правительства) [581] .

Москва подозревала Варшаву в неискренности (и, как покажет время, эти подозрения были обоснованны), но согласилась предпринять шаги к улучшению двусторонних отношений. С одной стороны, не хотели отталкивать Польшу (в т. ч. надеясь, что хотя бы под давлением обстоятельств Варшава образумится и включится в коллективные усилия по обузданию гитлеровской агрессии). С другой — отказ Москвы мог окончательно и бесповоротно толкнуть загнанную в угол Польшу в объятия Гитлера (или даже стать удобным поводом для Бека — ввиду «враждебности СССР по отношению к Польше» — примкнуть к «Антикоминтерновскому пакту»).

С начала ноября стороны приступили к выработке совместного коммюнике для печати. Текст удалось согласовать только к концу ноября. При этом по настоянию польской стороны из документа были изъяты предлагавшиеся советскими дипломатами указания на внешнеполитическую конъюнктуру, побуждающую стороны к более тесному сотрудничеству (поляки не желали демонстрировать свой испуг перед Гитлером), исключен пункт о взаимных консультациях в случае обострения международной ситуации (также предлагавшийся Москвой). Т. е. поляки некоторым образом выхолостили документ. Что и понятно: он им был нужен не более чем в качестве инструмента давления на Берлин.

Неслучайно поляки оставляли за собой право сопроводить коммюнике дополнительными комментариями в печати, т. е. дать собственное толкование. Предполагая, какого рода будут эти «комментарии», Литвинов в беседе с Гжибовским 25 ноября заметит: «хочу выразить надежду, что в польских комментариях не будет попыток умалить или багателизировать (от франц. la bagatelle — безделица, пустяк. — С. Л.) значение коммюнике».

Уклонились поляки и от обсуждения более широкого, выходящего за европейские рамки, круга вопросов, связанных с отношениями СССР и Польши. В частности, в указанной беседе с Гжибовским Литвинов заметил послу, что у Москвы «вызывает особое недоверие известная интимность польско-японских отношений».

Для иллюстрации польско-японской «интимности» Литвинов напомнил, что «после принятия Лигой наций резолюции о введении в действие ст. 16 (в ст. 16 Устава Лиги Наций говорилось о международных санкциях против нападающей стороны. — С. Л.) против Японии Польша оказалась первым государством, поспешившим заверить Японию в отсутствии у нее намерения выполнять эту резолюцию» [582] . Для СССР, переживавшего в тот момент период очередного обострения отношений с Японией (29 июля — 11 августа 1938 года произошло столкновение у озера Хасан), польско-японская «интимность» представляла известную проблему. Тем более ранее Москва получила достаточно информации о планах Варшавы использовать советско-японскую войну для того, чтобы и самой поживиться в территориальном плане за счет СССР.

«В Москве и Варшаве в завтрашних утренних газетах появится согласованное с Гжибовским коммюнике о моих беседах с ним, — телеграфировал 26 ноября Литвинов временному поверенному в делах СССР в Польше Листопаду. — Польское правительство выхолостило наш проект, и получился документ довольно бесцветный… В беседах с дружественными дипломатами можете говорить, что беседы начаты по инициативе Польши и что цель их нам самим еще не совсем ясна. Это может быть маневром со стороны Польши с целью подразнить Гитлера и побудить его к уступкам в территориальном вопросе и в других областях или же началом действительного улучшения отношений. Поскольку мы к такому улучшению всегда стремились, мы не могли, конечно, отклонить польскую инициативу, сохраняя в то же время некоторое недоверчивое отношение к ней» [583] .

27 ноября 1938-го советско-польское коммюнике было опубликовано: «Ряд бесед, имевших место в последнее время между народным комиссаром иностранных дел т. Литвиновым и послом Польской Республики г. Гжибовским, выяснил, что:

1) Основой отношений между Польской Республикой и Союзом Советских Социалистических Республик остаются и впредь во всем своем объеме все существующие договоры, включая Договор о ненападении, подписанный в 1932 году, и что этот договор, заключенный на пять лет и продленный на дальнейший срок до 1945 года, имеет достаточно широкую основу, гарантирующую нерушимость мирных отношений между обоими государствами.

2) Оба правительства отнесутся положительно к расширению взаимных торговых оборотов.

3) Оба правительства согласны в необходимости положительного разрешения ряда текущих вопросов, вытекающих из взаимных договорных отношений, а в особенности вопросов, не получивших еще разрешения, а также ликвидации возникших за последнее время пограничных инцидентов» [584] .

Добавим, что в середине декабря 1938 г. Москву посетила польская делегация во главе с директором торгово-политического департамента министерства промышленности и торговли Польши Лыховским. 20 декабря 1938-го был подписан протокол о будущих торговых переговорах между СССР и Польшей [585] .

Со своей стороны Москва сделала все возможное для нормализации польско-советских отношений и пошла в их улучшении настолько глубоко, насколько определила сама Варшава (которая, как показано выше, продолжала удерживать СССР на дистанции). Особых иллюзий насчет прочности сближения с Польшей в Москве тоже не испытывали. Этот момент неизменно подчеркивался в советских дипломатических депешах. Выше цитировалась телеграмма Литвинова советскому представителю в Варшаве.

А вот из письма наркома индел советскому полпреду во Франции Сурицу от 4 декабря: «Мы отлично отдаем себе отчет в том, что польский шаг может быть со стороны Бека таким же маневром в его торговле с Гитлером, как в свое время его переговоры с последним о польско-германском соглашении и параллельные переговоры с нами о Балтийской декларации. Бек, однако, может на этот раз просчитаться. Опьяненный своими успехами, Гитлер может на этот раз серьезно рассердиться на Бека и учинить ему очередную пакость, затруднив дальнейшее соглашение между Польшей и Германией» [586] .