Чтение онлайн

– Все это весьма благородно, поистине благородно, – заметил Самуил. – Будьте добры, передайте мне окорок.

– К тому времени как я получил от Юлиуса это письмо, полное любви и сыновней преданности, – продолжал барон Гермелинфельд, – я уже успел прочесть ваше дерзкое послание, Самуил. Оно пришло за четыре дня до этого. Я все эти дни размышлял о нем. Я спрашивал себя, каким способом могу положить конец вашему влиянию на нежную душу Юлиуса. И вот, не прошло и десяти минут после прочтения письма Юлиуса, как у меня созрело твердое решение. Обыкновенно про нас, ученых, теоретиков, думают, что мы не способны к действию – потому что мы не отдаем всей нашей жизни бесплодной суете, как это делают многие люди, которые, чтобы оправдаться, называют себя практиками, настаивая на том, что они только практики и больше ничего. Это все равно как если бы птиц обвиняли в том, что они не умеют ходить, потому что у них есть крылья. А между тем они благодаря одному удару крыла преодолевают расстояние в тысячу шагов. Так и мы, за один день можем сделать больше, чем другие за десять лет.

– Я сам всегда придерживался такого же мнения, – согласился Самуил, – и то, о чем вы говорите, для меня не новость.

– Посланец ждал ответа, – продолжал барон, – и должен был вернуться в Ландек на другой день утром. Я сказал, что ответа не будет, и велел ему вернуться домой не раньше чем вечером следующего дня. Он не соглашался, Юлиус обещал ему сто флоринов за срочную доставку. Я дал ему двести – он согласился. Покончив с этим, я, не теряя ни минуты, отправился к пастору Оттфриду, моему другу детства, человеку очень умному и просвещенному. Я спросил, знаком ли он с пастором Шрейбером. Оказалось, что это один из его ближайших друзей. Оттфрид описал пастора как человека простого, скромного, бескорыстного, человека с золотой душой, который всегда устремляет взгляд в небо, чтобы увидеть там Бога и двух улетевших от него ангелов. На земле же он не знал ничего, кроме людского горя, которое всеми силами старался облегчить. Что же касается Христины, о ней Оттфрид сказал мне только одно – это достойная дочь своего отца. Возвращаясь от Оттфрида, я проезжал через Цейле, где заказал почтовых лошадей. Той же ночью я помчался в Ландек и прибыл туда во вторник утром. Я заходил в Ландеке во многие дома, чтобы получше разузнать о Шрейбере и его дочке. Кого я ни спрашивал, все без исключения подтверждали то, что сказал мне Оттфрид. Никогда еще столь единый и громкий хор благословений не возносился к небу! Пастор и его дочь стали для этих бедных людей настоящими посланцами Провидения, жизнью и душой этого местечка. Знаете, Самуил, что ни говорите, а добродетель имеет свои приятные стороны. Пользоваться всеобщей любовью – великая отрада.

– А иной раз и великая выгода, – заметил Самуил.

– Обойдя деревню, я направился к дому пастора. Вот в этой самой комнате, где мы сейчас сидим, я нашел Юлиуса, Христину и пастора. Юлиус, изумленный, воскликнул: «Отец!» Пастор, не менее удивленный, воскликнул: «Барон Гермелинфельд!» Я на это ответил следующее: «Да, господин пастор, барон Гермелинфельд, который имеет честь просить у вас руки вашей дочери Христины для своего сына Юлиуса». Пастор Шрейбер остолбенел от неожиданности. Ему показалось, что он бредит или что он не расслышал. Он, видимо, пытался собраться с мыслями. Христина вся в слезах бросилась ему на шею. Да и сам он, не сумев сладить с чувствами, и плакал, и смеялся.

Самуил прервал барона:

– Как умилительно! Однако вы, пожалуйста, опустите эти подробности. Вы знаете, что я не сентиментален.

Самуил уже давно оправился от неожиданности. Само присутствие барона и первые же его слова обнаружили попытку разрушить его власть над Юлиусом, и вся его гордость, весь характер, созданный для борьбы, мгновенно заставили его занять оборону. К нему вернулось обычное хладнокровие вкупе с сарказмом и даже некоторой наглостью. Теперь он спокойно ел и пил, слушая барона с самым беззаботным видом. Барон Гермелинфельд продолжал:

– Я сокращу свой рассказ, к тому же я уже дошел до конца. Весь этот день я провел с моими счастливыми детьми. Их счастье с избытком вознаградило меня. Они были глубоко мне признательны – словно я мог сделать лучше то, что сам Бог так хорошо устроил! Вы меня знаете, Самуил, но вы меня неправильно понимали, неверно обо мне судили. Вам случалось видеть, как иногда я делал уступку узким и несправедливым требованиям света. Это действительно случалось. Но знайте, что, уступая иной раз, я всегда старался по возможности внести в них поправку. Будем искренни и будем справедливы. Разве природа не дает очень часто доброго урока обществу?

– Я понял этот деликатный намек, милостивый государь, – с плохо скрываемой горечью произнес Самуил.

Барон продолжал:

– С какой стати стал бы я противиться этому браку? Из-за того, что Христина небогата? У Юлиуса хватит средств на двоих. А потом, когда он получит наследство от моего брата, хватит и на четверых. Из-за того, что Христина не благородного происхождения? А кем был я сам двадцать лет назад? Но вернемся к фактам и событиям. В среду я вернулся во Франкфурт. В четверг я снова был в Ландеке и, запасшись всеми необходимыми документами, привез с собой и моего друга Оттфрида. Вчера, в субботу утром, Оттфрид обвенчал Юлиуса и Христину в ландекской церкви. Вам придется извинить Юлиуса за то, что он не пригласил вас на свадьбу. Это я не позволил ему известить вас. Через час после венчания новобрачные отправились в свадебное путешествие, которое продлится целый год. Они поедут в Грецию, на Восток и вернутся через Италию. Пастор Шрейбер не мог решиться на внезапную разлуку с дочерью. Он вместе с Лотарио будет сопровождать их до Вены. Там он попрощается с молодоженами и вернется в свою долину, а они будут наслаждаться любовью и южным солнцем. Ну, что вы на это скажете, Самуил?

– Я скажу, – ответил Самуил, вставая из-за стола, – что вы очень ловко выхватили Юлиуса у меня из рук. Похищение вам, без сомнения, удалось. Вы очень ловко извлекли выгоду из этого безвыходного положения. Вы были отчаянно храбры, и должен признаться, что эту первую схватку я проиграл. Но я еще отыграюсь.

Он позвонил. Вошла служанка.

– Вели оседлать мою лошадь, – сказал он. – Я уезжаю.

Барон улыбнулся.

– Вы собираетесь вдогонку за ними?

– С какой стати! – фыркнул Самуил. – Я буду спокойно их дожидаться. У меня, слава богу, немало других дел, и я не могу тратить свои силы на такой пустяк, как простое пари. Всему свое время. Сейчас вы с Христиной объединились против меня, настанет и мой черед. Вы свое дело закончили, я начну свое.

– Я вовсе не закончил, – проговорил барон. – За время их отсутствия я намерен осуществить мечту Юлиуса. Ведь не затем же только я остался здесь, чтобы разделить с вами трапезу и избавить от неприятности нанести визит прислуге, которая только и осталась в доме. Сейчас я жду архитектора из Франкфурта. Я хочу выкупить и заново отстроить Эбербахский замок за этот год. Вместо развалин Юлиус найдет здесь свою мечту, вознесшуюся на горе. Я хочу, чтобы он ни в чем не знал недостатка: ни в себе самом, ни вокруг себя, хочу, чтобы любовь его сердца дополняло благополучие его жизни. Вообще его счастье – это мое единственное оружие в борьбе против вас.

– Значит, вы хотите, чтобы мое оружие против вас состояло в его несчастье, – заключил Самуил. – Но только предупреждаю, нежный родитель, все ваши старания будут напрасны. Юлиуса вы у меня не вырвете. Он передо мной преклоняется, а я его люблю. Да, черт побери! – воскликнул он, отвечая на невольное движение барона. – Я его люблю, как все гордые и сильные души умеют любить души слабые и преданные, которые отдаются им! Я так долго оказывал влияние на вашего сына, что вам не удастся стереть этот след. Вам не переделать ни его, ни мою натуру. Вы не сделаете его энергичным, а меня слабым. Вы перестроите для него замок, но попробуйте-ка переделать его характер! Он нерешителен, и ему необходима твердая, суровая рука, которая бы его поддерживала и направляла. Неужели такой ребенок, как Христина, может оказать ему эту помощь?! За этот год он страшно соскучится по мне и сам будет ко мне стремиться. А вы говорите, что я пущусь за ним в погоню! Зачем? Он сам ко мне прибежит!

– Послушайте, Самуил, – сказал барон, – вы меня знаете. Я человек совсем не такого нрава, чтобы не принять вызов и отказаться от борьбы. То, чего Христина не могла сказать Юлиусу и своему отцу, она доверила мне. Да, она не скрыла от меня ваших угроз, милостивый государь, и само собой разумеется, что в ее поединке с вами я буду ее секундантом.

– Тем лучше! – воскликнул Самуил. – Это придаст мне храбрости.

– Нет, Самуил, вы клевещете на себя, – возразил барон. – Вы вовсе не так далеки от угрызений совести и даже от предрассудков. Слушайте, Самуил, хотите заключить мир? Я ведь не спорю, я виноват перед вами. Я согласен порвать ваше письмо и забыть ваши слова. Вы самолюбивы и горды. Я богат и достаточно влиятелен для того, чтобы помочь вам достигнуть успеха в жизни, нисколько не вредя этим будущности Юлиуса. Вы знаете, что у меня есть старший брат, который живет в Нью-Йорке. Он вел там торговлю и нажил себе состояние, раза в три или четыре больше, чем мое. Детей у него нет, все его имущество отойдет Юлиусу. Духовное завещание им уже написано, его копия хранится у меня. Следовательно, я смело могу располагать своим собственным имуществом. Самуил, дайте мне клятву, что вы отступитесь от своих гнусных замыслов, и скажите, чего вы просите взамен.

Через окно столовой до них донеслось ржание коня. Вошла служанка и доложила Самуилу, что его лошадь оседлана.

– Прощайте, господин барон! Мне свобода дороже, чем ваше богатство. Я никогда не дам повесить себе жернов на шею, даже если этот жернов из чистого золота. Знайте, что я один из тех гордецов, которые охотно мирятся с коркой хлеба и без всякого смущения носят залатанную одежду.

– Последнее слово, – остановил его барон. – Подумайте о том, что все ваши дурные намерения до сих пор оборачивались против вас же. Главное, что побудило меня соединить Христину и Юлиуса, это ваше же письмо, в котором вы угрожали отнять его у меня. Выходит, что вы же сами их и женили. Ваша ненависть скрепила их любовь, ваши угрозы подарили им счастье!