Чтение онлайн

Юлиус молчал. Как ни чтил он отца, как ни нежна была его сыновняя любовь, он все же почувствовал себя униженным и оскорбленным таким требованием. Неужели отец все еще считал его ребенком и до такой степени опасался пагубного влияния? Самуил был добрым товарищем, человеком умным, образованным, пылким. В самые светлые моменты своего свадебного путешествия Юлиус смутно ощущал, что ему для полноты счастья недостает Самуила. Уж если кто из них и провинился перед другим, то уж никак не Самуил. Это ведь он женился, даже не подумав предупредить об этом старого друга. Он уехал тайком, чуть ли не бежал, и целый год не давал о себе знать!

– Ты не отвечаешь? – сказал барон.

– Но послушайте, папа – ответил наконец Юлиус, – какой же предлог мне надо придумать, чтобы закрыть дверь своего дома перед другом детства, которому я могу поставить в упрек разве что некоторые его странные теории?

– Тебе не придется закрывать перед ним дверь, Юлиус. Просто-напросто не пиши ему ничего и не зови его – вот и все, о чем я прошу тебя. Самуил горд, он сам не придет. Вот уже год минул, с тех пор как я получил от него дерзкое письмо, и больше о нем ни слуху ни духу.

– Допустим, – продолжал Юлиус, – что я все же стану видеться с ним. Какой вред это может мне причинить? Ведь я не семилетний мальчик, чтобы слепо следовать за другим. Я и сам вижу в людях и дурное, и хорошее.

Барон торжественно произнес:

– Юлиус, ты ведь веришь, что я люблю тебя? Ты ведь не считаешь меня человеком, способным с глупым легкомыслием и упрямством поддаться ребяческому капризу? Так вот, я тебя прошу, я тебя умоляю и заклинаю не видеться с Самуилом. Подумай о том, что эта моя просьба имеет под собой некие очень важные основания. Я смогу остаться с вами всего лишь на несколько дней, затем мне надо будет вернуться в Берлин. Я не хочу уезжать отсюда с тяжестью на душе. Поверь, что я требую этого не под влиянием своей неприязни к Самуилу или необоснованного недоверия к тебе. У меня на это есть серьезнейшие причины. Милый мой, доверься опыту и любви твоего отца. Успокой меня, дай мне обещание, что ты не будешь писать Самуилу. Христина, ведь ты согласна с этой моей просьбой?

Христина, которая с дрожью и волнением слушала слова барона, подошла к мужу, положила руки ему на плечи и, с любовью глядя ему в глаза, сказала голосом, исполненным самой нежной мольбы:

– О, что касается меня, то мне никто не нужен, пока рядом со мной Вильгельм и Юлиус. А ведь у тебя, Юлиус, кроме меня, есть еще твой отец!

– Как, Христина, и ты требуешь того же? – изумился Юлиус. – Ну, если так, пусть будет по-вашему. Я не стану писать Самуилу.

– Благодарю тебя! – воскликнула Христина.

– Благодарю! – обрадовался барон. – Ну, теперь идите к себе, чувствуйте себя как дома!

Остаток дня прошел в хлопотах по обустройству замка.

Лотарио, о котором Христина вспоминала с материнской нежностью, пока не мог вернуться в замок. Он учился у пастора Оттфрида вместе с его внуками. Но через месяц он должен был приехать, так как наступали летние каникулы. Все слуги, нанятые бароном, уже вступили в свои должности. После обеда вновь прибывшие молодые хозяева спокойно прогуливались вокруг замка, а к вечеру им уже казалось, что они живут тут давным-давно. Христина была очень утомлена путешествием и рано ушла к себе. Вскоре и барон с Юлиусом разошлись по своим комнатам.

Перед сном Юлиус решил заглянуть в библиотеку. Там в дубовых шкафах с резьбой он увидел ряды книг в роскошных переплетах с его гербами. Его поразил подбор книг. Кто мог так хорошо знать его вкусы? Сам Самуил, отлично знавший литературные предпочтения друга, и тот не сумел бы сделать лучший выбор.

Юлиус стоял перед книгами, размышляя об этой странности, как вдруг почувствовал, что кто-то положил ему руку на плечо, и вздрогнул. Обернувшись, он увидел перед собой Самуила Гельба.

– Ну как, дорогой Юлиус, ты провел этот год?

– Самуил! – воскликнул Юлиус, и ошеломленный, и обрадованный. – Но как ты попал сюда?

– Очень просто, я здесь живу.

То ли инстинкт, то ли предчувствие, а может, чисто женское чутье вызывало у Христины необъяснимый страх перед этим прекрасным, величественным замком. Она чуяла какую-то опасность. Как она теперь сожалела, что им пришлось оставить любовное гнездышко на чудесном острове, где их счастье не омрачалось никакими заботами, никакими порывами человеческих страстей! А между тем будто бы ничто не изменилось в их жизни. Муж любил ее по-прежнему, она по-прежнему обожала свое дитя и мужа. Чего еще она могла желать? Чего ей было опасаться?

Барон Гермелинфельд через несколько дней должен был уехать в Берлин, куда его призывал долг службы. Перед отъездом он побеседовал с Христиной.

– Милое дитя, – обратился он к ней, – я правду сказал, что не видел Самуила Гельба тринадцать месяцев. В последний раз я встретился с ним на другой день после вашего отъезда. Тогда он не только не извинился за свое дерзкое послание, но и повторил угрозы, адресованные тебе. До сих пор у нас не было причин расценивать эту выходку более чем как простое хвастовство. Но, если он осмелится вновь появиться рядом с вами, помни, что я твой помощник и союзник в этой войне. Призови меня, и я немедленно явлюсь.

Это обещание только наполовину успокоило Христину. Она решила повидаться с Гретхен и расспросить ее, не видела ли она Самуила после сцены в развалинах. К ее удивлению, Гретхен отвечала на ее вопросы весьма уклончиво. Пастушка казалась еще более одичавшей. После смерти пастора Шрейбера и отъезда Христины Гретхен общалась лишь со своими травами и животными. К замку ее приучить оказалось еще труднее, чем к пасторскому дому. К тому же, когда ее хижинку перестроили, та перестала ей нравиться. Гретхен находила ее чересчур роскошной. Кроме того, ей не нравилось, что хижина стоит так близко от замка. Она уходила со своими козами в горы и часто по нескольку дней не возвращалась в хижину. Христина осталась наедине со своими тревогами, тем более жестокими, что они были неопределенны и темны. Да и в самом деле, что может быть ужаснее неизвестности, а к этому прибавлялась еще тяжесть на сердце от невозможности поделиться своими страхами с мужем. Она глубоко страдала оттого, что Юлиус оказал такое сопротивление отцу в разговоре о Самуиле и подчинился барону с явной неохотой. Значит, он не довольствовался ею одной? Она не стала для него всем? Значит, неприязни, которую она с самого начала испытывала к Самуилу, Юлиус просто не замечал или не желал замечать?

Однако, как и всякая любящая женщина, Христина стремилась оправдать любимого и объясняла себе сопротивление Юлиуса досадой человека, которого считают способным поддаться постороннему влиянию, то есть бесхарактерным. Следовательно, в разговоре с бароном Юлиус защищал не Самуила, а самого себя. В результате Христина решила, что она на его месте действовала бы так же.

Впрочем, у нее было свое верное и неизменное прибежище, спасение и утешение во всех бедах – ее дитя. У колыбели Вильгельма Христина забывала обо всем. Нельзя было представить ничего очаровательнее и трогательнее этой матери, которая сама еще недавно была ребенком. Христина сохраняла всю свою грацию, обаяние и чистоту девственности. Но, когда она любовалась на своего ребенка и ласкала его, в ней уже вполне чувствовалась мать. К ее величайшему горю, она не могла сама кормить сына. Врачи считали ее слишком юной и слабой, и Юлиус вторил им. О, если бы они позволили ей! У нее нашлись бы силы! Окружив кормилицу всяческими заботами, она в то же время завидовала ей, почти ненавидела ее, эту свою соперницу – здоровую, крепкую и простоватую крестьянку, которой она, Христина, была вынуждена уступить лучшую часть своего материнства.

Юная мать не могла дать сыну свое молоко, но посвящала ему все свои дни, ночи, свою душу, свое сердце – все свое существо. Она умывала его, одевала, успокаивала, убаюкивала. Она не хотела, чтобы колыбель сына находилась на удалении от ее постели. Кормилица спала рядом на кровати, которую для нее каждую ночь ставили в комнате Христины. Таким образом, мать всегда была на страже покоя своего ребенка, ловила каждый его крик, каждый вздох. Порой случалось, что мысль о Самуиле посещала ее, когда Вильгельм был у нее на руках. Тогда Христина оставалась спокойной. Неведомая угроза отступала на второй план и, подобно ночной тьме, которую рассеивает дневной свет, тонула в материнской любви.