Чтение онлайн

Однажды утром Юлиус, войдя в комнату Христины, увидел ее у колыбели сына, которую она тихо и плавно покачивала. Она приложила палец к губам, призывая к тишине, и молча показала ему на стул около себя. Когда Юлиус сел, она тихо сказала ему:

– Я беспокоюсь. Вильгельм плохо спал ночью, плакал. Не знаю, что с ним. Он только что заснул. Не говори громко.

– Ты напрасно тревожишься, – ответил Юлиус. – Наш ангел никогда еще не был таким свеженьким и розовым.

– Ты находишь? Не знаю, может быть, ты и прав. Я переживаю за него.

Левой рукой она обняла Юлиуса и склонила его голову себе на плечо, а правой рукой продолжала качать колыбель.

– Я так счастлива, – продолжала она, – мои любимые со мной. Мне кажется, что если я потеряю одного из вас – я умру.

– Значит, ты сама признаешь, – ответил Юлиус, покачивая головой, – что я теперь владею лишь половиной твоего сердца?

– Неблагодарный, разве он – не ты?

– Он спит, – сказал Юлиус. – Хотя бы на то время, пока он спит, будь моей целиком, без остатка.

– О нет, надо, чтобы он чувствовал, что его качают.

– Так вели кормилице покачать его.

– Нет, надо, чтобы он чувствовал, что его качаю я.

– Ну вот!..

– Попробуй, если хочешь.

Христина отодвинулась от колыбели, и ее стал качать Юлиус. Младенец тут же проснулся и заплакал.

– Видишь! – сказала юная мать почти с торжеством в голосе.

Супруги провели около получаса вместе, потом Юлиус ушел к себе. Но не прошло и двадцати минут, как Христина вошла к нему сильно встревоженная.

– Малыш захворал. Он не берет грудь, плачет, кричит. Мне кажется, у него начинается лихорадка. Надо послать за доктором, Юлиус.

– Конечно, – согласился Юлиус. – Но у нас в Ландеке нет доктора.

– Надо послать верхового в Неккарштейнах. Через два часа он вернется. Я пойду распоряжусь.

Она ушла отдать приказание, а затем вернулась к себе. Юлиус сидел около колыбели сына. Малыш продолжал кричать.

– Ему не лучше? Ах, господи, когда же, наконец, приедет этот доктор!

– Полно, успокойся, – проговорил Юлиус.

В эту минуту дверь отворилась, и в комнату быстро вошел Самуил Гельб, будто его здесь ждали.

– Господин Самуил! – вскрикнула ошеломленная Христина.

Самуил с достоинством поклонился Христине. Ей показалось странным, что Юлиус не выразил ни малейшего удивления при виде своего друга, а просто сделал шаг ему навстречу и пожал руку.

– Ты изучал медицину, – сказал он бывшему другу. – Посмотри, что с нашим малюткой.

Самуил молча обследовал ребенка, потом, осмотревшись и увидев кормилицу, подошел и пощупал у нее пульс.

– Но, милостивый государь, – возразила Христина, у которой тревога за дитя взяла верх над воцарившимся в душе ужасом, – у нас не кормилица больна, а ребенок.

– Сударыня, – с холодной учтивостью ответил Самуил, спокойно продолжая обследовать кормилицу, – врач должен найти причину болезни. Недомогание вашего ребенка – прямое следствие болезни его кормилицы. Малютка голодает, потому что эта женщина не в состоянии кормить его как следует, вот и все. Перемена климата, образа жизни, быть может, тоска по родине – все это подействовало на иностранку и испортило ее молоко. Надо немедленно найти другую.

– Другую?.. Но где же ее взять?

– Неужели по соседству не найдется какой-нибудь кормящей женщины?

– О боже мой, я не знаю! Я такая неопытная мать. Что теперь делать?

Ребенок снова закричал.

– Вы совершенно напрасно беспокоитесь, сударыня, – произнес Самуил все так же холодно и учтиво. – Ведь ребенок, в сущности, ничем не болен, и никакая опасность ему не угрожает. Вы можете сделать вот что. Возьмите в кормилицы одну из молодых коз Гретхен.

– А Вильгельму не будет от этого вреда?

– Напротив, он будет прекрасно себя чувствовать. Только, начав кормить его козьим молоком, надо так и продолжать. Коза хороша еще и тем, что не будет тосковать по родине.

Юлиус сейчас же послал за Гретхен, и та пришла. Она, в свою очередь, тоже не выказала ни малейшего изумления при виде Самуила. Христина, которая внимательно наблюдала за Гретхен, заметила на ее губах горькую усмешку. Цыганка ужасно обрадовалась, когда ей сказали, что одна из ее коз будет кормить маленького Вильгельма. У нее как раз была молодая и очень здоровая козочка с прекрасным молоком. Пастушка побежала за ней. Пока она ходила, Самуил продолжил успокаивать Христину. Его обращение с ней изменилось: он теперь говорил с молодой матерью крайне почтительно, с ледяной вежливостью, оставив свою прежнюю жесткую, насмешливую и надменную манеру.

Вскоре Гретхен вернулась. Она привела с собой чистенькую белую козочку, которую уложила на ковер. Христина поднесла к ней Вильгельма, и ребенок принялся с жадностью сосать. Христина захлопала в ладоши от радости.

– Ну, вот мы и спасены, – проговорил Самуил.

Христина бросила на него благодарный взгляд. Тогда этот странный человек сказал задумчиво:

– Я люблю детей. Я хотел бы, чтобы у меня был ребенок. Дети прелестны и не горды, они слабы и не злы. Я люблю детей за то, что они еще не люди.

И он поднялся, собравшись уходить.

– Ты не позавтракаешь с нами? – спросил Юлиус.

– Нет, не могу, – ответил Самуил, глядя на Христину.

Юлиус настаивал. Но Христина ничего не говорила. Прошлое, забытое в порыве материнской тревоги, вновь припомнилось ей в красках, и женщина в ней восторжествовала. Самуил, видимо, понял молчание Христины и на настойчивые приглашения Юлиуса сухо ответил:

– Невозможно. Вели оседлать лошадь. Я пришлю ее обратно из Неккарштейнаха.

Юлиус распорядился. Христина, перестав бояться, что Самуил останется, овладела собой и принялась благодарить его. Когда пришли сказать, что лошадь подана, она вместе с Юлиусом вышла проводить его и снова поблагодарила. Но она не приглашала его в гости. Пока он садился на лошадь, Христина тихонько спросила у мужа:

– Как и почему Самуил Гельб очутился здесь, Юлиус?

– Клянусь честью, я и сам не знаю, как это случилось, – невозмутимо ответил тот.

Сев на коня, Самуил откланялся и умчался.

– Уехал! – воскликнула Христина со вздохом облегчения.

Как раз в эту минуту Гретхен спустилась с лестницы и подошла к ним. Она услышала последнее слово Христины и, покачав головой, произнесла вполголоса:

– Ах, госпожа, неужели вы и правда думаете, что он уехал?