Чтение онлайн

– Чего же вы так испугались? – спокойно спросил Самуил. – Посмотрите, вы разбудили ребенка.

Гретхен продолжала трепетать.

– По какой дороге вы пришли? Откуда?

– В самом деле, милостивый государь, как вы здесь очутились? – спросила Христина.

– Как я здесь очутился, сударыня? – переспросил Самуил. – Уж не думаете ли вы, как и Гретхен, что я выходец из ада? Увы, я далеко не так сверхъестественен и могущественен. Просто-напросто вы были так погружены в свой разговор, так усердно про меня злословили, что не заметили, как я подошел. Вот и все.

Христина, несколько оправившись, баюкала мальчика, который вскоре опять уснул. Самуил сказал ей:

– Вот видите, мой совет был неплох, и Вильгельм, кажется, чувствует себя прекрасно.

– Это правда, милостивый государь, и я приношу вам искреннюю благодарность от всего моего сердца.

– Что касается тебя, Гретхен, твоя лань погибла бы, если бы я ее не вылечил. А козы расхворались и все пали бы, если бы я не указал тебе средства от их болезни.

– Это правда, – подтвердила Гретхен мрачно. – Только откуда вы все это узнали?

– Да хотя бы от самого Сатаны, в чем ты, кажется, вполне уверена. Ведь если так, то вы должны быть еще больше мне благодарны, потому что ради вас я погубил свою душу. А вы вместо этого обе меня ненавидите. Справедливо ли это?

– Господин Гельб, – проговорила Христина, – вы сами добиваетесь того, чтобы мы вас ненавидели. Я, напротив, хотела бы уважать вас. Я не сомневаюсь, что вы обладаете какой-то особенной силой. Почему же вы не применяете ее во благо, а употребляете во зло?

– Я охотно делал бы так, сударыня, если бы вы объяснили мне, что есть добро, а что есть зло. Если мужчина находит женщину красивой, если он с восторгом любуется ее грацией, если он, помимо своей воли, завидует тому счастливцу, который обладает этой прелестью, то это, по-вашему, что? Зло? Вот вы, например. Предположим, что я люблю вас. Это зло? Но Юлиус тоже полюбил вас, и вы нашли, что это добро, а не зло. Как же случилось, что то, что в нем было добром, во мне стало злом? Нет, все, что разум допускает, и все, что природа одобряет, все это не зло, а добро. Почему вы сегодня не могли бы полюбить человека, которого полтора года назад не любили? Разве добродетель зависит от календаря?

Христина склонилась над сыном и поцеловала его, как бы пытаясь своим материнством защитить в себе женщину. После этого, совершенно успокоившись, она сказала:

– На ваши софизмы я ничего отвечать не буду, господин Гельб. Я люблю Юлиуса не по принуждению и не из добродетели, а по свободному выбору сердца. И никого другого я любить не хочу.

– Вы хотите любить только его? – спросил Самуил все тем же вежливым и серьезным тоном. – О, в этом вы правы, сударыня. Юлиус этого заслуживает. Он обладает многими хорошими качествами. Ему нельзя отказать ни в нежности, ни в деликатности, ни в преданности, ни в уме, хотя в то же время нельзя не заметить, что в нем совершенно отсутствуют сила, деятельность, энергия – то есть те качества, которыми обладаю я. Теперь скажите, в вашей ли власти не ценить энергию или не замечать, что я ею обладаю? Простите меня за отсутствие скромности, но ведь скромность – ложь, а я никогда не лгу. Так вот, видите ли, я уверен, что, хоть вы и боитесь меня, бывают все же минуты, когда вы мне изумляетесь. А Юлиус, хотя я и не видел, каков он был во время вашего свадебного путешествия, Юлиус, невзирая на всю его любовь к вам, наверно, не раз за этот год принимался скучать. Простите, что я говорю это, но вы сами в глубине души признаете мою правоту. Да это и понятно. Юлиус не умеет управлять жизнью: не он ее, а она его ведет. Дело в том, видите ли, что величайшая добродетель мужчины – это воля: без нее ни разум, ни доброта не имеют никакой силы. Вы – дело другое, вы женщина, вам можно обойтись без воли, но она необходима тому, кто взял вас под свое покровительство. А между тем в нем-то вы ее и не находите. Юлиус сам от вас ускользает и не в силах удержать вас. Вы его держите только сердцем, а я его держу умом. Общий вывод из всей этой моей философии очень ясен и прост: вы – женщина, а он женоподобен. Потому-то он и принадлежит мне… Я не осмеливаюсь сказать, что от этого вам…

– Не говорите этого, милостивый государь! – прервала его раздраженная Христина. – Не говорите этого, если не хотите, чтобы я вспомнила о ваших гнусных дерзостях.

Самуил, в свою очередь, помрачнел. Он грозно произнес:

– Сударыня, кому из нас надо опасаться вызывать в памяти прошлое? Четырнадцать месяцев тому назад, когда я имел удовольствие познакомиться с вами, я не думал о вас, я не искал вас, я не обижал вас, однако тотчас имел несчастье вам не понравиться. Почему? Из-за пустяков: из-за моей внешности, физиономии, улыбки, из-за чего-нибудь в этом роде? Гретхен что-то такое наговорила вам на меня, а вы наговорили на меня Юлиусу. Вы этого сами не отрицаете. Волк не трогал овцу, коршун ничего не сделал голубке. Наоборот, это голубка и овца бросили вызов коршуну и волку. Вы нанесли удар по моему самому чувствительному месту – по гордости. Вы бросили мне вызов вашей ненавистью. Я бросил вам вызов своей любовью. Вы приняли вызов, благоволите вспомнить и об этом. Я собирался увезти Юлиуса в Гейдельберг, вы удержали его в Ландеке. Это была первая победа, а за ней вскоре последовала вторая, еще более крупная. К вам на помощь пришел суровый и могучий союзник, барон Гермелинфельд. Он действовал при этом не столько в пользу Юлиуса, сколько во вред Самуилу. Он сам откровенно сознался в этом. И вот я унижен, изгнан, побежден. Вы увозите вашего Юлиуса на целый год за тысячи верст от меня и пытаетесь стереть память обо мне своими поцелуями, и в то же время отец, стремясь заточить Юлиуса в раю и изгнать из него меня, демона, тратит безумные деньги на постройку этого неприступного замка. Таким образом, ваша любовь, ваш брак, это путешествие, ваш ребенок, да, пожалуй, и замок этот с его двойными стенами и двойным рвом, и три миллиона, которые были истрачены, – все это было задумано и сделано против вашего покорнейшего слуги. Тринадцать месяцев тому назад вы упрекали меня в том, что я нападаю на женщину. Сейчас, говоря по правде, шансы сравнялись. Моя противница уже не одинокая слабая женщина: в союзе с ней один из могущественнейших людей Германии, да вдобавок еще целая крепость с подъемным мостом! Еще раз повторяю, сударыня: вы первая объявили мне войну. И я объявляю, что вы будете побеждены, как бывает женщина побеждена мужчиной.

– Вы полагаете, милостивый государь? – сказала Христина с высокомерной улыбкой.

– Я уверен. Есть вещи необходимые и неизбежные. Когда барон Гермелинфельд задумал отнять у меня Юлиуса, это нисколько меня не расстроило и не вывело из себя. Я знал, что Юлиус вернется ко мне. Я просто ждал. И с вами я поступлю так же, сударыня. Буду выжидать. Вот вы уже и вернулись. А скоро вы окажетесь у меня в руках.

– Наглец! – пробормотала Гретхен.

Самуил обернулся к ней.

– Ты, Гретхен, первая меня возненавидела и первая же мне понравилась. И хотя в эту минуту ты не главная моя забота и не с тобой я веду войну, я все-таки хочу, чтобы именно ты послужила наглядным примером. Я покажу, как умею укрощать тех, кто на меня нападает.

– Укротить меня! – возмутилась молодая дикарка.

– Дитя неразумное! Я мог бы сказать, что ты уже укрощена. Вспомни, кто весь этот год чаще всего занимал твои мысли? Готлиб, что ли? Или кто-нибудь другой из деревенских? Нет, я. Ты уже моя, от страха, от ненависти, не все ли равно – отчего и почему, но ты моя. Ты спишь, и в твоих снах звучит мое имя. Когда ты пробуждаешься, ты прежде всего вспоминаешь не о своей матери, не о Пресвятой Деве, которую ты так чтишь, – нет, твоя первая мысль всегда о Самуиле. Когда я появляюсь, все твое существо поднимается мне навстречу. Когда меня нет, ты ждешь меня каждую минуту. Сколько раз, когда думали, что я уехал в Гейдельберг, ты боязливо шпионила за мной! Сколько раз ты прикладывалась ухом к земле, и тебе казалось, что ты слышишь под землей ржание моей лошади. Жила ли когда-нибудь на свете возлюбленная, которая с таким трепетом ожидала бы своего друга! Называй это любовью, ненавистью – как хочешь. А я называю это обладанием и большего не желаю.

В то время как Самуил произносил свою речь, Гретхен все теснее прижималась к Христине.

– Это все правда, сударыня! – шептала она. – Все правда, что он говорит. Но как он обо всем этом узнал? О господи, неужели мною в самом деле овладел дьявол?

– Полно, Гретхен, успокойся, – сказала Христина. – Господин Гельб просто играет словами. Нельзя владеть тем, кто тебя ненавидит. Обладают только тем, кто отдается.

– Если так, – возразил Самуил, – то, значит, Наполеон не владеет двадцатью областями, которые завоевал. Ну, да не в этом дело. Я не из тех людей, которые отступают перед вызовом, сделанным в такой форме, в какой сделали его вы. Вы утверждаете, что принадлежит только тот, кто отдается. Хорошо, пусть будет так. Тогда вы отдадитесь.

– Презренный! – вскрикнули в один голос Христина с Гретхен.

Они обе встали с места, трепеща от гнева и горя.

– И ты тоже, Гретхен, – продолжал Самуил, – ты будешь наказана, и надо сделать так, чтобы твое наказание послужило примером остальным. Я объявляю тебе, что не пройдет и недели, как ты мне отдашься.

– Ты лжешь! – закричала Гретхен.

– Я, кажется, уже говорил, что никогда не лгу, – ответил Самуил невозмутимо.

– Гретхен, – сказала Христина, – тебе нельзя оставаться одной в своем домике. Приходи ночевать в замок.

– О, – сказал Самуил, пожимая плечами, – замок для меня недоступен, что и говорить. Как я вижу, вы все еще думаете, что я пущу в ход насилие. Но говорю вам еще раз, мне нет надобности прибегать к таким средствам. Мне вполне достаточно моих знаний, которые я приобрел упорным трудом. Гретхен, например, останется совершенно свободна. Моими пособниками станут ее же собственные склонности и инстинкты. Мне вполне под силу разбудить в ее душе дремлющую любовь, разжечь ее желания, поднять в ее прекрасной дикой цыганской крови все необузданные страсти сильной и здоровой девушки.

– Ты оскорбляешь память моей матери, гнусный ты человек! – вскрикнула Гретхен в негодовании.

В это время она держала в руках ветку с цветами, которой кормила козу. Придя в неописуемую ярость, она взмахнула ею и изо всех сил хлестнула Самуила по лицу. Тот побледнел, его губы свело от бешенства. Но он сдержался.

– Послушай, Гретхен, – сказал он спокойно, – ты опять разбудила ребенка.

В самом деле, малыш проснулся и заплакал.

– А знаете ли вы, – воскликнула в свою очередь Христина, – знаете ли, о чем кричит это невинное слабое дитя? Оно кричит о том, что мужчина, оскорбляющий женщин, – негодяй!