Чтение онлайн

Я остановилась, безмолвно предлагая сыну продолжить, но на сей раз Рамзес не воспользовался моей терпимостью, чтобы предложить другую теорию. Я предположила: его смутило то, что в первый раз он оказался так далеко от цели.

– По сути, банальная история, – пожал он плечами. – Любой незнакомец, который просит денег, должен немедленно подвергаться подозрению, и, тем не менее, люди продолжают вносить вклад в дела столь же сомнительные, сколь коррумпированы устроители этих дел.

– Мы должны придумать способ разоблачить женщину.

– Это будет сложно. Мистер Фрейзер очень упрям и на редкость глуп.

Заявление не особо тактичное, но, похоже, правильное. Через мгновение он добавил, как будто про себя:

– Миссис Фрейзер не заслуживает таких невзгод. Я хотел бы ей помочь, если смогу.

– Надеюсь, ты не воображаешь, что всё ещё испытываешь к ней романтические чувства.

Рамзес нахмурился. Как и у отца, у него густые чёрные брови. Но, в отличие от Эмерсона, приподнимаются на внешних углах. Получившаяся фигура оказалась зеркальным отражением формы его нелепых усов, и по какой-то непонятной причине я почувствовала раздражение.

– Не буравь меня сердитым взглядом, – резко бросила я. – Я не помню ни одного обещания, которое ты давал миссис Фрейзер, но обещание маленького мальчика, обуреваемого щенячьими страстями, не имеет значения. Ты больше не маленький мальчик...

– Спасибо, – кивнул Рамзес.

– И не перебивай. Ты больше не маленький мальчик, и я надеюсь, что у тебя хватит разума, чтобы воздержаться от ребяческих, романтических жестов, которые принесут больше вреда, чем пользы. Если тебе в голову придёт какая-то мысль, обсуди её со мной, прежде чем действовать.

– Отец ждёт нас, – заявил Рамзес и ушёл.

Но я убеждена, что это было лишь предлогом. И была уверена, что Рамзес рассказал мне далеко не всё.

Рамзес действительно не рассказал своей матери всего, о чём свидетельствует следующий отрывок из рукописи H:

Дахабия мягко покачивалась у причала. Со стороны экипажа, отдыхающего после ужина – хлеба, бобов, баранины и чечевицы – доносились смех и праздная болтовня. Те, кто работал на Отца Проклятий, вызывали у других зависть, потому что кормили их просто невероятно – мясо не меньше раза в день! – и платили жалованье, даже когда лодка стояла у берега. Лекции Ситт Хакимо диете, чистоте и прочих суевериях были не такой уж большой платой. «Она желает нам добра», – снисходительно заверяли рабочие друг друга.

– Мы должны? – спросил Давид, опасливо поглядывая на открытое окно каюты Рамзеса, как будто ожидал увидеть там лицо своей приёмной тёти. – У нас нет разрешения.

Рамзес в последний раз осмотрел себя в маленьком зеркале и кинул расчёски в ящик. Попытка выпрямить волосы оказалась невыполнимой задачей; они уже не были такими неистово кудрявыми, как в молодости, но продолжали виться, что бы он с ними ни делал.

– Мы не дети, – решительно заявил он. – Мужчина не спрашивает разрешения матери на каждом шагу. Что плохого в том, чтобы удрать в Луксор на несколько часов?

Давид пожал плечами.

– Может, возьмём кошку? – спросил он, пытаясь оторвать Сехмет от штанины.

– Этот пушистый пузырь? Господи Всеблагий, нет. Зачем ты взял её с собой?

– Она хотела, – ответил Давид.

– То есть она вцепилась в тебя, и ты не мог её оторвать.

– Ей нравится кататься на лошадях. – Давид пощекотал кошачий подбородок. – Почему бы не взять её с собой? Она никогда не научится, если её не дрессировать.

– Кошек нельзя дрессировать.

– Но Бастет…

– Избавься от твари, и поехали, – коротко бросил Рамзес.

В ту ночь цвета заката были особенно яркими; ленты огненно-розового и пурпурного мерцали вслед маленькой лодке. Когда она достигла Восточного берега, гребцы снова принялись курить и фаддличать (сплетничать), а Рамзес и Давид поднялись по лестнице на улицу. Отель находился недалеко от берега реки, вот только добраться до него удалось не так-то быстро из-за встреч с друзьями и знакомыми – все хотели, чтобы Рамзес и Давид остановились и поболтали с ними. К тому времени, как они переступили порог «Луксора», уже стемнело. Рамзес подошёл к конторке и переговорил с клерком, и юноши уселись в вестибюле, чтобы дождаться ответа на отправленное сообщение.

– Я до сих пор не могу понять, почему ты не сказал матери, что собираешься навестить миссис Фрейзер, – спросил Давид. – Ведб она – друг семьи, не так ли?

Губы Рамзеса приобрели выражение, хорошо известное его другу.

– Миссис Фрейзер обратилась в первом письме именно ко мне. Она напомнила мне об обещании, которое я когда-то дал. Джентльмен лично отвечает на просьбу женщины; он не позволяет своей «мамочке» сделать это за него.

– А, – отозвался Давид.

Рамзес отбросил надменность и перешёл на быстрый идиоматический арабский, которым владел не хуже Давида, хотя для последнего этот язык был родным:

– Ты – единственный, кто может меня понять. Что ты чувствуешь, когда мои мать и тётя обращаются с тобой, как с ребёнком — с тобой, выполняющим мужскую работу и несущим мужские обязанности?

– Они заботятся обо мне, – просто ответил Давид. – А раньше никто не заботился.

Рамзес не остался равнодушным, но раздражение взяло верх над сентиментальностью.

– Я тоже забочусь о них. Я люблю свою мать, но если бы она знала о моих намерениях, то настояла бы, чтобы я позволил ей самой разобраться с этим вопросом. Ты же знаешь, какая она, Давид: нет женщины на земле, которой я восхищался бы больше, но она может быть чрезвычайно... – Арабское слово, которое последовало за этим, заставило Давида потрясённо застыть, пока он не понял, что оно не относилось к матери Рамзеса.