Чтение онлайн

Я должна сосредоточиться.

Сделав глубокий вдох, я пытаюсь несколько мгновений помедитировать, чтобы выбросить из головы всё, кроме рутины, которую я репетировала снова и снова. Я стараюсь прогнать все беспокойства, дурные предчувствия и гнев из своего тела, заменив их радостью и предвкушением, которые я обычно испытываю перед выступлением. Но сегодня, кажется, от этих негативных чувств невозможно избавиться, и это только возвращает гнев, потому что я хочу насладиться этим моментом. Я хочу ощутить весь тот прилив эмоций и радость от выступления, которые я обычно получаю.

Вся моя жизнь посвящена этому. Никто не должен быть в состоянии отнять это у меня.

Сделав глубокий вдох, я открываю глаза и смотрю на своё отражение в зеркале. На меня смотрит балерина: её сценический макияж безупречен, тёмные волосы гладко зачёсаны назад, а тело стройное и гибкое, готовое к предстоящему испытанию.

Я медленно встаю, делаю ещё один глубокий вдох и тянусь за своими пуантами.

За кулисами я могу сосредоточиться немного лучше. Собрание танцоров наполняет меня энергией, заставляет чувствовать себя более живой, и это отодвигает споры с Роуэном и Крисом на задний план. Мари сидит на полу и зашнуровывает свои пуанты, а я опускаюсь на стул рядом с ней, проверяя свои туфли, чтобы убедиться, что они идеальны, прежде чем надеть первую из них на ногу.

— Ты пришла позже обычного, — говорит Мари, поднимая на меня глаза и завязывая ленточки на лодыжке. — Ты в порядке?

Мой желудок сжимается, когда напоминание возвращает все эмоции, которые я старалась забыть.

— В порядке, — говорю я быстро, немного резче, чем хотела. — Крис просто хотел поговорить. Он задержал меня на несколько минут.

— Оооо, — Мари приподнимает брови, как будто она воображает то, чего не было на самом деле. — Повезло, — шепчет она, и я заставляю себя улыбнуться, чтобы казалось, будто я подыгрываю ей. Лучше так, чем она догадается, что мы поссорились, сплетни распространяются по балетной труппе со скоростью звука, а танцоры любят хорошую постановку.

Оркестр начинает разогреваться, и я ощущаю, как по моему телу пробегает нервная дрожь. Это чувство отличается от моего обычного волнения перед выступлением: оно меньше похоже на радостное возбуждение и больше напоминает тревогу. Я прикусываю губу, пытаясь сосредоточиться на завязывании ленточек на пуантах, надеясь найти утешение в привычной рутине. Но моя подготовка к выступлению отступает на задний план, и мои мысли возвращаются к Роуэну и Крису... особенно к Роуэну. Особенно ярко вспоминается выражение искренней обиды на его лице, когда я выбросила его цветы в мусорное ведро.

Успокойся. Сосредоточься. Не думай о нём. Ни о ком из них, повторяю я снова и снова, словно мантру, пытаясь расслабить мышцы, успокоить дыхание и вспомнить шаги. Я стараюсь сосредоточиться на том, что меня ждёт впереди, а не на том, что осталось позади.

Обычно, когда я выхожу на сцену, всё остальное словно растворяется в воздухе. Из-за яркого света я не могу разглядеть ничего, кроме темноты, если смотрю в сторону зрителей, за исключением, может быть, самых первых двух рядов. Поэтому мне легко забыть о них, погрузиться в образ и танец и стать той, кого я изображаю на сцене. Но сегодня вечером я ловлю себя на том, что заглядываю в ту чёрную, похожую на пещеру пустоту, и знаю, что Крис где-то там.

Раньше мне нравилось представлять, что он наблюдает за мной. Я всегда любила выступать, и для меня нет ничего лучше, чем выступать перед кем-то, кто меня любит. Мои отношения с Крисом никогда не были основаны на любви, но я думала, что это было самое близкое к этому чувство, которое я когда-либо испытывала. Поскольку в зале не было семьи, которая могла бы сидеть и наблюдать за мной, его присутствие заставляло меня чувствовать, что я танцую для кого-то, кто ценит все мои усилия.

Теперь я задаюсь вопросом, смотрит ли он на меня с гордостью или же с критическим взглядом, пытаясь понять, достаточно ли я хороша. Стою ли я тех денег, которые он платит за то, чтобы обладать мной? После той вечеринки наши отношения изменились, и эта мысль вызывает у меня лёгкий приступ тошноты.

К этому добавляется ещё одно чувство, когда я задаюсь вопросом, здесь ли Роуэн. Ушёл ли он после нашей ссоры или остался, чтобы увидеть, как я танцую, по-настоящему танцую… впервые. Меня охватывает жар при мысли о том, что эти изумрудные глаза смотрят на меня, впитывая меня, желая меня, и впервые со времени моего первого урока в Джульярде я сбиваюсь с шага.

Это лишь незначительная ошибка. Нечто настолько незначительное, что даже самый придирчивый зритель не обратил бы на неё внимания. Возможно, даже другие танцоры не заметили бы, хотя я знаю, что мадам Аллард, конечно, заметит. Я заставляю себя сосредоточиться и вернуться к хореографии, но чувствую, что сбита с толку. Это далеко не лучшее моё выступление, и даже если я смогу восстановиться, это будет разочарованием.

Разочарование. Все эти годы, вся эта работа, а мужчина — это твоя погибель. Язвительный голос в моей голове словно вонзается в меня, впивается зубами в мозг, терзает тревогой, которая проникает под кожу и распространяется по всему телу. Ещё до того, как я поднимаю ноги на гранд-жете, я понимаю, что что-то не так. Что я выполнила это упражнение не идеально.

Какая-то часть меня знает, что сейчас произойдёт, ещё до того, как я приземляюсь, и моя нога подгибается подо мной.

Я слышу, как зрители ахают, когда я падаю на пол сцены. Сквозь темноту за моей спиной проходят отголоски звуков. Я слышу диссонирующий звук скрипки, когда музыкант сбивается с ноты, отвлекаясь на то, что происходит прямо над партером. Я чувствую, как оркестр медленно затихает, инструмент за инструментом, пока не остаётся ничего, кроме тишины и тихого гула перешёптывающейся публики.

И тут появляется боль. Она охватывает меня от лодыжки до икры, перехватывая дыхание. Я лежу на полу, чувствуя головокружение, прижавшись лбом к прохладному дереву. Боль пронзает меня насквозь, и я знаю, что должна пошевелиться, позвать на помощь, попытаться встать, но я не могу. Боль в лодыжке ничто по сравнению с ещё большей болью в груди, моё сердце разрывается на части, когда я пытаюсь справиться с реальностью.

Я не знаю, насколько серьёзной оказалась травма, но мне и не нужно быть врачом, чтобы понять, что это ужасно. Это худший кошмар любой балерины, и он происходит со мной прямо сейчас.

— Мы отвезём вас в больницу, мэм, — говорит один из парамедиков, быстро светя фонариком мне в глаза. — Я обещаю, что мы осмотрим вашу травму.

Женщина рядом со мной произносит что-то, что должно было бы успокоить меня, что травма выглядит не так страшно, как, вероятно, ощущается. Но это не помогает унять панику, которая заполняет моё сердце. Любая травма ноги может поставить крест на моей карьере, особенно на том этапе, которого я достигла.

Я стала объектом внимания, и не по тем причинам, о которых вы могли бы подумать. Завтра, когда люди будут обсуждать вчерашний балет, они будут говорить не о моём потрясающем выступлении, не о моей грации и не о том, как завидно я изобразила Жизель. Они не будут говорить о чувствах, которые я вызывала, или о произведениях искусства, которые я создавала. Они будут шептаться о моём падении, о моём позоре, с жалостью и печалью. И, о, это так печально, не правда ли? Им так жаль меня.

Я слышу, как с щелчком открывается задняя дверь театра, и ощущаю тёплый летний ночной воздух на своём лице, когда меня выносят на улицу. Слезы снова текут по моим щекам, и я крепко зажмуриваю глаза, пока не слышу, как кто-то зовёт меня по имени.

— Женевьева!

Я открываю глаза и вижу, как Роуэн бежит ко мне.

— Ты в порядке? — Его глаза широко раскрыты от шока, а лицо слегка побледнело, когда он смотрит на меня. На этот раз на его лице нет ни ухмылки, ни веселья, только страх и беспокойство, которые удивляют меня так же сильно, как и злят. Потому что, насколько я понимаю, и он, и Крис являются одной из причин того, что я сейчас лежу на носилках.