Чтение онлайн

Бумага в левой руке и огрызок карандаша в правой, что ещё нужно для счастья? Конечно же, хорошая тема для стихов! И сегодня определённо хороший день. Целая поляна замечательных вариантов для начала переплетения строчек рифм и знаков — магии истинных поэтов. Мысль шла, затем бежала, разгоняясь всё быстрее и быстрее. Почему ты не летишь!? Почему!? Илиас никогда не был доволен результатами своей работы и даже если произведения покупали, поэт оставался угрюм, ведь нет ничего ужаснее разочарования в себе. При написании очередного творения в его голове играли тяжёлые ноты знаменитой симфонии Пиригона — «Восхождение к солнцу». Та музыка будто лестница ввела вверх! Всё выше и выше, к небу! к вдохновению! Почему ты не летишь!?

Поэт остановился у одного из тел и устроился на камне рядом. Он снял свой лёгкий наряд, чтобы немного проветриться. Тело покрывали многочисленные синяки, шрамы и отметины: Илиас был упрямым и скандальным творцом.

Вот человек. На поясе висит два кинжала — наёмник, истинные церковники никогда бы не взялись за оружие бандитов и убийц. Вместо обыкновенного пояса из телячьей кожи дорогой с позолотой — состоит в престижном наёмном клане, обычный искатель удачи столько не зарабатывает. Вокруг запястья правой руки обёрнута рубиновая ленточка — женат, есть дочь, ленточка — это древний обычай, призванный хранить воина в бою, дабы он вернулся к семье целый и невредимый.

Завершив осмотр тела, Илиас задумался, достал листок бумаги и письменные принадлежности.

«За что мы любим людей? И что такое вообще эта любовь? Для одних это возвышение, ни с чем несравнимое блаженство! Смысл жизни. Для других же в этом коротком, но оттого не менее сложном слове, содержится квинтэссенция боли и страданий. Чувство одно — результаты разные. Любовь подобна драгоценному сокровищу: им желает обладать каждый и исключения случаются реже чем затмения. Как и все чувства, любовь своевольна. Об этом уже писал в своих трудах Столераст: «Как жестока, может быть доброта, каким иногда смертоносным бывает милосердие, но бесчеловечнее любви вам чувства не найти».

Закончив первую запись Илиас понял, что написать хотел совсем другое. Ну да ничего, допустим это было только вступление.

«За что мы любим людей? Каким образом находим того единственного, в безликой толпе незнакомцев, для каждого из которых являемся пустым местом. Я думаю, что мы любим всех, нет, не удивляйтесь, мы любим всех людей! Но вопрос в том — как мы представляем себе человека? Ведь слово сие многогранно, означать оно может как физическое, так и духовное состояние. Нельзя по-настоящему полюбить тело, только душу и никак иначе. Пока мы не увидим в сородиче тот яркий огонёк, что отличает нас от диких зверей, мы не сможем полюбить. Так сталось и с этим мёртвым солдатом. Когда я только его увидел, он ничегошеньки для меня не значил. Теперь же я разузнал кто он, где и чем зарабатывает на жизнь. У него есть, ну или была семья, и теперь я могу полюбить его, как и любого другого человека, в лице которого увижу не пустоту, а душу, хоть и чёрную».

Перо окончило запись и покорно опустилось в сумку. Илиасу нравилось писать о чувствах, ему неважно было мнение окружающих, ведь писал он эти строки не для них. Глядя на заметки из прошлого, он вспоминал, каким был. В свои двадцать семь он пережил больше, чем многие согнувшиеся под тяжестью лет старики: две гражданские войны, эпидемию чумы, потерю единственного близкого человека, предательство и непонимание. Он дал себе клятву — оставаться собой до конца, чего бы это ни стоило. Была и вторая клятва — не петь о печальной судьбе своей. Так уж завелось — сказал, что всё плохо и резко всё стало лишь хуже.

— Слушай, мой мёртвый друг, эта песня для тебя. Вы, мертвецы — хорошие слушатели, вы не умеете перебивать и всегда одобрительно молчите.

В бордово-тёмной тишине

У вас в домах и вдалеке

Небесным стуком раздаётся

Тревожный тон…

Ты смотришь вдаль,

Пытаясь скрыть свою печаль,

Но сил не хватит —

Здесь война,

Где моё сердце и душа

За жизни мыслит с глубиною.

Зачем же вам война?

Неужто ль выход?

Нет-нет!

Простому люду не понять

Когда идёшь ты воевать,

Все чувства — поднебесный вздор!

Отечество — вот разговор!

Но вы не видите картинку,

Ведь вы не были на войне:

На поле в страшной пелене

Не укрывали свою дочь,

Не говорили врагам прочь,

Не убивали…

Ну и откуда же вам знать?

Простой же люд не в силах лгать

Им всё это не нужно!

Я протестую — это глупость,

Тупая цель тупых людей,

И нет же лучших здесь идей

Помимо страшного отбора!

***

Готов я много рассуждать,

Протестовать и принижать,

Но я прошу всерьёз понять

Не стоит всё войной решать!

— Эх, вышло наивно и недвусмысленно. Высший свет не оценит, им подавай символизм — зашифровывай смысл. Ладно бы дельные вещи шифровали, так нет, всякую ересь пишут. Сотни поэтов тешат аристократов и церковников «глубокими» стихами. Им бы только денег получить, пропали истинные поэты. Но ты то меня понимаешь, разлагающийся друг?

Труп молчал — решил не высказывать свою позицию. Мертвецы предпочитали сохранять нейтралитет во всём.

Поэт наслаждался тишиной. Ради пропитания жить ему приходилось в захудалой съёмной комнатушке на окраине города — вынужденные меры, там хоть кому-то поэты нужны. Шум улиц в полдень сводили Илиаса с ума, одна неделя без «дня тишины», и он впадал в глубокое умственное помешательство.

Одиночество мёртвого поля нарушил незнакомец в тюрбане, Поэт заметил его краем глаза, но приветствовать не стал, если надо сам заговорит.

Мужчина с густой бородой спокойно ходил между тел погибших. Около некоторых он вставал на колени, закрывал мертвецу глаза и тихо что-то шептал. Около получаса два одиноких человека спокойно занимались своими делами, без единой попытки начать разговор. Спустя время повод для беседы появился.

Незнакомец успел обойти все трупы и над некоторыми провёл свой незамысловатый обряд. Наконец он встал в самом центре поля и скинул с себя жилетку. Его вид внушал благоговейный трепет. Одежда, сотканная, словно из потоков весеннего ветра хранила на себе удивительной красоты драгоценные каменья. В крупных изумрудах отражались могучие леса, аметисты источали силу. Сапфиры приковывали к себе взгляд, напоминая о чистых и могучих горных реках. Но краше всех сиял рубин в тюрбане колдуна — сосредоточение чистой мощи: любовь, ярость, ненависть, гнев — всё это одновременно жило в одном единственном камне.