Чтение онлайн

Рабочий комитет керченских портовиков просуществовал, оказывается, два года. Администрация не раз пыталась разогнать комитет, но рабочие горой стояли за него, грозили забастовкой.

— Но вот провели мы в комитет одного из активнейших ребят — Ткаченко. Да ты, верно, помнишь его: он часто выступал. А как попал Ткаченко в комитет, так и пошла разноголосица. Работа ослабла. Администрация узнала, что у нас согласия нет, и начала помаленьку увольнять то того, то другого. Так и до нас двоих добрались. Комитет распался… Провокатором, что ли, Ткаченко был; так мы его и не раскусили…

Вынужденные покинуть Керчь, оба машиниста переехали в Одессу и поступили на землечерпалку.

— Вы в партии? — спросил я.

— А как же!.. С того времени, как ты ввел нас, мы и состоим в партии. Все поручения выполняем. Нам и тебя поручили устроить, только мы не знали, что это ты. Живи теперь у нас…

Целый месяц я пробыл в Одессе и не смог никуда поступить на работу. Одесские большевики всячески старались помочь мне найти заработок, но тщетно. В конце концов решили, что оставаться в этом городе мне не следует. Я уехал из Одессы.

В бесплодных поисках работы я побывал в Екатеринославе, в Ростове-на-Дону, но устроиться там не удалось. Жесточайший экономический кризис того времени парализовал всю экономику страны. Попасть на заводы, выбрасывающие рабочих сотнями на улицу, было почти невозможно.

Ростовский комитет РСДРП решил направить меня в Царицын. Дали мне явку, купили билет. Я простился с товарищами, прошел пешком до ближайшего разъезда, сел на поезд и уехал.

Дорогой я думал: «Если не удастся осесть в Царицыне, поеду в Сибирь, в родные места».

В Царицыне даже и не пытались устроить меня на работу. Ее не было нигде. Дали мне явку в Самару и посадили на пароход.

Когда в самарской партийной организации узнали, что я хочу пробраться в Сибирь, товарищи стали меня отговаривать.

— Чего несет тебя туда нелегкая? Ехал бы за границу.

— Нет. За границу не поеду. Что я там буду делать? Языков я не знаю.

— В партийную школу поступишь, научат.

— Нет, не поеду. Я люблю быть среди рабочих, поработаю еще здесь. Не все же охранники меня знают. Укроюсь.

— Ну ладно, езжай в свою милую Сибирь. Может, еще на Урале понадобишься.

Но на Урале было то же, что и по всей России. Уфимский комитет направил меня в Челябинск. Здесь мне дали явку в Иркутск. Из Иркутска я отправился в свое родное село Оёк повидаться со стариками.

Потемневшая избушка совсем покосилась. Отец словно онемел, увидев меня. Он что-то хотел сказать, но не мог и молча протянул ко мне руки. Мать заволновалась:

— Кто это? Отец, отец, кто это?

Я обнял отца, потом подошел к матери… Такое не опишешь…

Мать ощупывала меня и глядела на меня своими невидящими глазами. Слезы катились по ее щекам. Отец суетился и ворчал:

— Ну что ты, что ты, старая! Радоваться надо, а ты плачешь…

А у самого слезы по лицу, по бороде катятся, он то и дело смахивает их рукавом рубахи.

Бедно, голодно доживали старики свои дни. Старшие дочери помогали им: давали немного муки или печеного хлеба. Иногда брат присылал денег. Я старикам не помогал. Живя на нелегальном положении, связи с ними поддерживать не мог.

Пробыл я у стариков сутки.

— Когда теперь приедешь? — тревожно спрашивали они, провожая меня. Помощи они не просили.

Иркутск в то время был пересыльным центром. Множество политических каторжан и ссыльных томились в иркутской тюрьме, а оттуда их направляли на каторгу и в якутскую ссылку.

Некоторым политическим ссыльным удавалось закрепиться и легализоваться в Иркутске. Это были главным образом представители буржуазной интеллигенции, отказавшиеся от политической деятельности.

В Иркутске существовало конспиративное паспортное бюро, которое снабжало бежавших из ссылки паспортами. Иркутская городская организация была по преимуществу меньшевистской. Но в иркутском депо и в железнодорожных мастерских на станции Иннокентьевская, в пяти километрах от Иркутска, были две довольно сильные большевистские группы.,

Первым моим делом было закрепиться в Иркутске. На квартире я временно устроился у брата Степана.

Вскоре мне удалось поступить электромонтером на городскую электростанцию. Получив постоянный заработок, я подыскал себе квартиру и законспирировал ее.

В иркутском железнодорожном депо большевистской группой руководил бежавший с Урала рабочий-токарь. Партийная кличка его была Павел. Уже пожилой человек, он имел хорошую большевистскую закалку. Группа в депо была небольшая, из восьми человек, но она организовала вокруг себя значительное число молодежи. Работа в депо и в Иннокентьевской была поставлена неплохо, большевики вытесняли меньшевиков. Шло восстановление партийной организации, укреплялись ее политические позиции. Велась борьба с ликвидаторскими идеями, которые меньшевики старались привить рабочей массе.

Партийная группа депо имела связи с военным гарнизоном, однако партийной работы там не велось. Однажды у Павла я застал офицера. Павел познакомил нас. Офицер, по национальности грузин, служил в полку, расположенном в военном городке.

Мне поручили ознакомиться с положением в гарнизоне и взять на себя руководство военной работой. Сговорились с офицером, что он свяжет меня с членами партии — военными.

Положение солдатской массы в то время было тяжелое. После разгрома революции царское правительство установило в войсках жесточайший, террористический режим. Не допускалось ни малейшее нарушение дисциплины. Целыми днями солдат гоняли по плацу, чтобы им после этого «никакие мысли в голову не лезли».

Действительно, пропагандистскую работу среди солдат было вести весьма трудно по той причине, что они к вечеру так изматывались на муштре, что не в силах были воспринимать что-либо серьезное. Партийцев в гарнизоне было немного, всего шесть человек, и среди них два офицера. Впоследствии партийная группа увеличилась до двенадцати человек.

При первом же знакомстве с гарнизоном я убедился в том, насколько политически выросла солдатская масса за революционные годы. Это были люди, уже видевшие революцию в городах, видевшие крестьянские бунты, разгромы помещичьих имений, а иные и сами в них участвовали. Солдаты интересовались общественно-политической жизнью страны, перспективами новой революции. «Солдат стал другой, — думал я, — и никакой муштрой реакция не загонит его в первобытное рабское состояние».