Чтение онлайн

«Ну и хорошо. Что тут мудрить? — решил я. — Повесят — ладно… Не повесят — будем бороться дальше».

Я был доволен, что вчерашнее чувство исчезло и настоящая жизнь вновь овладела мной.

На следующий день, в одиннадцать часов, меня вызвали в контору. Оказалось, что церемония суда еще не закончилась. Мне предстояло еще раз явиться в суд и выслушать приговор. Это меня обрадовало: еще раз перед смертью увидеть родной город, его

дома, улицы, людей, еще раз почувствовать движение жизни.

Вели под усиленным конвоем. Офицер громко отдал приказ:

— В случае попытки к побегу или нападения со стороны — застрелить.

Вышли из ворот тюрьмы. Конвой сдвинулся тесным кольцом, и мы пошли по улицам города.

Зал суда был пуст. За судейским столом сидели прокурор и чиновник. Вышел председатель суда. Высокий, седоватый генерал, стоя один за большим столом, близко к лицу держал бумагу, читал раздельно и внятно.

Закончив чтение, генерал посмотрел на меня, как бы изучая, какое впечатление произвело чтение приговора. Помолчав, он сказал:

— Приговор военного суда окончательный и обжалованию не подлежит… Конвой, можете увести осужденного.

Мы опять зашагали по улицам города к тюрьме.

Последний путь…

Настроение у меня, однако, не изменилось: каким было утром, таким осталось и после прочтения приговора.

В камеру мне принесли обед. В миске плавал довольно большой кусок жирного мяса, чего обычно не бывало. Видимо, повара решили покормить смертника в последние дни. Тюрьма имела свои традиции.

После каждой вечерней поверки у меня делали обыск.

— Что вы у меня ищете каждый день?

— Начальство приказывает, вот и ищем.

— А ремень зачем отобрали?

— А это, чтобы сам смертник раньше назначенного срока не повесился.

Обыски стали мне надоедать, и я потребовал их прекращения. Администрация не обратила на это внимания. Тогда я заявил, что объявлю голодовку. Стали обыскивать через день. Это меньше надоедало.

Появилось желание писать. Целую неделю писал о своей революционной работе, исписал толстую тетрадь.

Потом я набросился на алгебру и электротехнику. Усиленная умственная работа отвлекала от мысли о смерти.

Часто я думал о матери. Старушке было более семидесяти лет, и она уже давно была слепая. Я — самый младший из ее детей, и она любила меня больше всех. Я же принес ей больше всех горя и страданий. Знала ли она о вынесенном мне приговоре?.. Что с ней теперь?

И вот однажды я получил от брата открытку: «Умерла мать, еду хоронить». Похоронив мать, брат вернулся в город. С ним приехал отец. Он хотел во что бы то ни стало повидать меня. Свидание разрешили через решетку. Отец стоял у решетки, смотрел на меня и плакал. Сказать он ничего не мог. У меня тоже не находилось слов. Слова утешения были не к месту, и я, тоже молча, смотрел на отца. Тяжело было видеть его трясущуюся голову и полные тоски глаза.

— Ну, прощай, отец! Не думай обо мне.

Отец поднял было руку, должно быть хотел благословить меня или утереть слезы, но рука бессильно повисла. Надзиратель взял его под руку и увел.

Прошло уже двенадцать дней со дня вынесения приговора, а меня все еще не повесили. «И что тянут? Кончали бы скорее», — думал я.

Одиночество опять тяготило меня, и я метался по камере. Однажды мне просунули в «волчок» бумажный шарик. Я развернул. На бумажке стояли две буквы: ц. к. Развернул вторую бумажку: белый порошок.

Цианистый калий!

Это дало новое направление моим мыслям.

«Покончить с собой? Нет. Я предпочитаю умереть на эшафоте, под небом и звездами, а не в душной одиночке».

Я бросил яд в ведро.

Через надзирателя я получил записку с воли:

«Генерал-губернатор Селиванов снят. Приговор о тебе поступит на конфирмацию нового генерал-губернатора. Наша группа провалилась. Часть арестована. Павел уехал на родину».

Подписи не было.

Значит, казнь откладывается на неопределенное время.

Снова я как бы поглядел внутрь себя, испытывая, как я реагирую на известие об отсрочке казни? Я был спокоен, но словно какая-то тяжесть перестала давить на меня. Все вокруг стало как будто ярче. Захотелось читать, работать.

«До чего же человек любит жизнь! — думал я. — Даже неопределенная отсрочка неминуемой смерти действует так благотворно…»

Вскоре, однако, оказалось, что, несмотря на снятие Селиванова с генерал-губернаторского поста, в нашей тюрьме продолжали казнить людей. Недели не проходило без казни.

В мою одиночку опять явился инспектор Гольдшух. Он увидел у меня на столе стопку книг.

— Почему разрешили ему много книг? Отобрать! Оставить одну книгу!

Гольдшух схватил со стола книги. Я подскочил и вырвал их у него.

Одна книга осталась в его руках. Я ухватился за нее, вырвал и запустил ею в голову инспектору. Он выскочил в коридор с криком:

— Утку ему, утку! Скрутить его, мерзавца!

Надзиратели бросились на меня, сбили с ног и прижали к полу. Я исступленно кричал:

— Палач! Палач! Палач!

В других камерах тоже что-то кричали.

Мне загнули ноги за спину и привязали кандальным ремнем к локтям. Наручни сильно натянулись и до крови впились в запястья. В пахах я чувствовал режущую боль, как будто ноги вывертывали из суставов. В плечах руки тоже были вывернуты до предела. Изо рта и носа шла кровь. Надзиратели оставили меня и ушли вместе со взбешенным инспектором. Дверь с шумом захлопнулась, прогремел замок, и в камере стало тихо. Только откуда-то издалека доносились протестующие голоса. Это кричали в соседних камерах.

Я лежал лицом вниз, недвижимо, в полусознательном состоянии. Сколько пролежал — не знаю. Очнулся от холодной воды. Это старший надзиратель отливал меня. Подняться я не мог, хотя был уже развязан. Надзиратели взяли меня за руки и ноги и бросили на койку. Только через сутки я смог кое-как передвигаться по камере. На лице были синяки, на руках и ногах — глубокие раны от цепей.

После схватки с Гольдшухом отношение тюремной администрации ко мне опять изменилось. Правда, с «приветствиями» не приставали, но нашли более утонченный метод издевательства. Однажды ночью ко мне в камеру пришел Магуза с толпой надзирателей.