Чтение онлайн

Одной из трудностей, встретившихся нам при развертывании партийной работы, был недостаток литературы. Ограничиваться докладами и лекциями было невозможно: спрос на правдивое печатное слово был огромный.

Нелегальной литературы было очень мало. Доставка нашей большевистской литературы из-за границы была сопряжена с чрезвычайными трудностями.

У солдат возникла мысль издавать нелегальную солдатскую газету. Для этого нужна была типография. Имевшейся небольшой типографией владели меньшевики. Они не соглашались предоставить ее нам. «Газеты не выпустите, а типографию провалите», — говорили они.

В связи с расширением нашей работы все больше и больше чувствовалась нужда в газете. Решили экспроприировать казенные деньги и купить на них типографию. Подготовку этого дела взял на себя офицер-грузин. По его плану двое солдат во главе со мной должны были напасть на одно почтовое отделение в тот момент, когда в нем будут значительные суммы.

Однако нас постигла неудача. Мы опоздали на несколько минут; деньги были увезены, и нам досталось лишь оружие и несколько паспортных книжек.

Эта неудача сильно осложнила нашу работу. Вся тайная полиция была поставлена на ноги. Пришлось ограничить нашу подпольную деятельность. Полиции удалось установить, что в нападении участвовали переодетые солдаты. Это сразу же отразилось на режиме в казармах. Работу среди солдат пришлось на время свернуть.

Генерал-губернатор требовал от охранки и жандармов энергичного розыска. Немного спустя мы опять начали налаживать прерванную работу. Однажды, возвращаясь из военного городка, я попал в засаду и был арестован. Это произошло 10 августа 1910 года.

Посадили меня в новый одиночный корпус, в камеру № 1.

Одиночка была просторная, с небольшим окном под потолком. Снаружи окно закрыли густой железной сеткой, поэтому в камере царил полумрак.

Тюрьма, как и весь Иркутский уезд, была на военном положении. Пользуясь этим, администрация укрепляла тюремный режим.

Кормили весьма скудно; Передачу с воли мне не разрешали, и я долгое время жил впроголодь.

Недели через две меня вызвали к следователю. Он приготовился писать протокол допроса.

— Вас обвиняют в нападении на почтовое отделение. Расскажите, как было дело.

— Что вам рассказать?

— Это дело вами было организовано?

— Да.

— Ну, вот и расскажите, как было дело.

— Я все сказал, говорить больше нечего.

Следователь рассеянно почесал подбородок, потрогал жесткий воротничок и, уставившись на меня, спросил:

— Больше ничего не скажете?

— Ничего.

— Только дело затянете. Обстоятельства известны, свидетельские показания точны.

— Меня это не интересует.

— Уведите подследственного, — приказал он надзирателю.

Я вернулся в камеру. В мое отсутствие там был произведен обыск. Никаких результатов он не дал, потому что ничего запретного у меня не было.

Однажды какой-то арестант подозвал меня к «волчку» и, опасливо оглядываясь на надзирателя, дежурившего в другом конце коридора, сунул мне в «волчок» тонкий и длинный сверток.

— Это с воли. Спрячь под печную обшивку.

С этими словами он закрыл «волчок» и ушел. Я развернул сверток. В нем оказались две стальные пилки. Записки никакой не было. Кто прислал эти пилки? Кто арестант, передавший их мне? Пилки — вещь весьма нужная в тюрьме, но странность их появления меня смущала. Администрации устраивать провокации с пилками смысла не было. Впрочем, возможно, что местный тюремный провокатор решил выслужиться перед начальством. Такие случаи бывали в тюрьмах. Я решил «подвести» провокатора. Прятать пилки за обшивку печи я не стал, а взял хлебный мякиш, размял его до клейкости и прикрепил их к нижней плоскости железной рамы, к которой была прикована койка. После поверки к моей одиночке подошел надзиратель и долго смотрел на меня в «волчок». Потом, как бы предупреждая меня, проговорил:

— За окном часового поставили.

Поведение надзирателя усилило мои подозрения насчет провокации.

В эту ночь надзиратель почти не отходил от моей одиночки, то и дело заглядывая в «волчок», как будто хотел убедиться, что я действительно еще в одиночке.

На следующий день меня вызвали к врачу. Он наблюдал за мной, так как из-за плохого питания у меня начал развиваться туберкулез.

Когда я вернулся, меня посадили в другую камеру.

— В чем дело? — спросил я надзирателя.

— Обыск идет, — ответил он коротко.

Обыском руководил сам начальник тюрьмы. Нашли они пилки или нет, я так и не узнал. Мою камеру закрыли, а меня оставили в другой. Впоследствии выяснилось, что пилки были переданы с воли, но попали в руки провокатору-уголовнику, который мне их вручил и сейчас же донес начальству.

Меня очень заинтересовало, почему надзиратель предупредил меня, что под окном поставили часового. Я стал внимательно присматриваться к надзирателю. Решил для пробы спросить его, чем был вызван обыск у меня.

— Пилки у тебя искали… Арестант донес начальству. Он говорит, что тебе их с воли передали. Сознался, что сам передавал, а пилок-то не нашли. Крутят его теперь.

Я подумал, что, пожалуй, можно попробовать через надзирателя связаться с братом. Спросил его, не передаст ли он брату записку от меня. Записку он взять отказался, но на словах передать согласился. Я дал ему адрес брата и словесное поручение. Просьбу мою надзиратель передал и, к моей радости, принес привет от рабочего-токаря Павла. Оказывается, он искал через брата связи со мной. Надзиратель сказал еще, что на мое имя есть письмо с Капцала, которое брат постарается переслать.

Капцал — это гора километрах в сорока от Иркутска. Никто мне с этой пустынной горы письма прислать не мог. Я решил, что это ключ к шифру, и стал ждать шифровки. Так началась моя связь с волей. Стены секретной камеры оказались проницаемыми.

Инспектором восточносибирских и забайкальских каторжных тюрем был в то время бывший врач Александровского каторжного централа Гольдшух. Это был тип гнусный: трусливый и мстительный. За время пребывания в иркутской тюрьме мне пришлось выдержать с ним тяжелую борьбу.

Начальником тюрьмы был некто Дмитриев, человек ленивый, неохотно входивший в мелочные дела тюрьмы, передоверивший ее своему старшему помощнику Шеремету, полному, молодому еще человеку с круглым белым лицом, узкими зеленоватыми глазами, со здоровыми кулачищами. Шеремет ненавидел тюремное население, «закручивал» тюремный режим так, что даже громко разговаривать не разрешал. При нем карцеры всегда были полны.

Вторым помощником был Магуза. Тонкий, подтянутый, с внешностью интеллигента, с пенсне на носу. К арестантам он относился с высокомерной брезгливостью. Политических ненавидел и, где можно, делал им пакости. Со мной Магуза вел упорную и полную издевательства борьбу.