Чтение онлайн

Был еще третий помощник — Хомяков, человек пожилой, невысокого роста, лысенький, с седыми усами и добродушным лицом. Он старался, по возможности, облегчить мое положение.

У калитки внутреннего двора стоял надзиратель. В его обязанности входило открывать и закрывать калитку и следить за гуляющими арестантами. Когда входило начальство, он вытягивался, брал под козырек и тоненьким голосом кричал:

— Смирна-а-а! Шапки долой!

При этом высоко задирал голову, вытягивал шею и привскакивал. Если кто-либо из гуляющих не снимал шапки, он подбегал, срывал ее с головы арестанта и отбрасывал в сторону.

Борьба моя с тюремщиками началась с первых же дней заключения. Первое столкновение произошло со старшим надзирателем на поверке. Когда дежурный открыл дверь и крикнул: «Встать на поверку!», я не поднялся с койки. Старший надзиратель потребовал, чтобы я встал. Ничего не отвечая, я продолжал лежать.

— Не давать ему завтра горячей пищи.

На следующий день я питался хлебом с водой. Старший еще несколько раз пытался меня таким же образом «усовестить», но из этого ничего не получилось, и он оставил меня в покое.

Появился на поверке старший помощник начальника тюрьмы Шеремет. Надзиратель крикнул свое обычное «встать на поверку!» Я сидел у стола лицом к двери и смотрел на Шеремета.

— Ты почему не встаешь?

— Не тычь, скотина!

Шеремет, опешив от резкости моего ответа, покраснел, как рак, и вышел из камеры. После поверки пришли надзиратели и увели меня в карцер. В карцере было темно. Нащупав стену, я сел на пол. Ежась от сырости и холода, просидел всю ночь.

На следующий день открылась дверь, и в карцер буквально влетел еще один обитатель.

— Здрас-сте, если кто есть.

— Здравствуйте. С прибытием.

— Ага! Есть живая душа! Значит, живем! Махры нет?

— Нету. За что попал?

— Шеремет, стерва. Шапку не снял. Между прочим, я ни перед кем не снимаю, а для удобства и сплю в шапке. Гуляю, а Шеремет ко мне: «Почему шапку не снимаешь? На сутки в карцер!» — «Ну, — думаю, — задам же я тебе!» — и такое ему сказал, что он привскочил от неожиданности. «На двое суток его!» Надзиратель меня за рукав тащит, а я ему еще крепче… «На трое суток его!» А у самого пена на губах. Я ему еще, а он брызжет пеной. И так, пока до карцера шли, я ему на семь суток карцера ругательств наговорил… Что-то у тебя здесь темно, свету бы надо…

— Электричество забыли сюда провести.

— А ты за что здесь?

— Шеремету почтения не оказал.

— Узнаю. Политика. Ну, давай свет добывать. Соль есть?

— Есть, кажется, — я подал ему деревянную коробку с солью.

— Давай, поддержи меня, тут вентилятор есть. Сейчас свету добудем.

Он стал мне на плечи и насыпал соли в вентилятор. Проникавшие по трубе сверху лучи света упали на соль и отразились на потолке. Стало сразу светло. Лиц нельзя было различить, но фигуры были видны. Теперь можно было ходить по карцеру, не натыкаясь друг на друга.

— Вот тебе и электричество.

В карцере мы питались хлебом, посыпая его солью и запивая водой.

Пришелец оказался словоохотливым. Скоро я узнал, что он окончил Технологический институт и был начальником железнодорожной станции. Привлечен к суду за подделку денежных документов. Матерился он виртуозно, чем приводил в восхищение уголовную шпану. Хвастал, что он первый картежник в тюрьме.

Вечером на поверку явился второй помощник начальника, Магуза. Мы оба лежали и на окрик надзирателя не поднялись. Магуза посмотрел на нас и брезгливо процедил сквозь зубы:

— Тоже, интеллигенты…

И, ничего больше не сказав, вышел.

На следующий день пришел третий помощник — Хомяков. Увидев меня, он обратился к старшему надзирателю:

— Как же его в общий карцер посадили? Ведь он изолирован? Немедленно перевести в одиночку.

Меня вывели из карцера и водворили на место. Не проходило недели, чтобы у меня не отнимали матраца, горячей пищи, не закрывали наглухо щитом окна, превращая одиночку в карцер.

Администрация тюрьмы решила прекратить «вольную» прогулку заключенных и заставить их гулять по кругу, запретить разговоры на прогулке.

Я от прогулки отказался. Администрация на мой протест никакого внимания не обратила. Я написал записку с призывом ко всем заключенным бойкотировать круговую прогулку. Бойкот против круга был такой формой протеста, что я допускал возможность присоединения к нему не только политических, но и уголовных.

Записка побывала во всех камерах тюрьмы. Политические отказались от прогулки по кругу. Прекратили прогулку и уголовные. Целую неделю пустовали тюремные дворы: не выходил ни один человек.

Администрация стала нервничать. Попробовали выгонять силой из общих камер, провоцировали на скандалы. Задались целью оторвать от бойкота уголовных. Начали их таскать в карцеры, лишать горячей пищи. Уголовные скоро сдались. Держались одни политические. В отношении политических администрация уступила, и они стали гулять по кругу, но не цепочкой, а «вольно».

Я решил по кругу не гулять. Когда меня выпускали, я ходил из угла в угол по маленькому дворику. Меня сейчас же тащили обратно в одиночку. Потом махнули рукой, и я ходил по дворику, как мне нравилось.

Однажды открылась дверь моей одиночки: впустили нового жильца. Вошел высокий, хорошо сложенный детина, с энергичным бритым лицом, одетый, как и я, в арестантское платье.

— Здравствуйте! — приветствовал он меня громким басистым голосом. — Шевелев Михаил! А ваша фамилия Никифоров? Я слыхал в конторе.

Без особого удовольствия я наблюдал, как он раскладывал арестантскую постель в углу одиночки.

— Вам неприятен мой приход? — спросил он. — Не в моей власти выбирать здесь квартиру.

— Нет, ничего. Устраивайтесь. Вы ведь только что с воли?

— Да, прямым сообщением. Нигде не задерживали… А вот оконце у вас — с сеткой. Это плохо.

Шевелев оказался весьма общительным субъектом. Но все же это был человек чуждых мне убеждений — эсер-террорист. Объединила нас только борьба с тюремщиками, и то ненадолго. Когда его осудили, он заявил: «Баста! Я борьбу прекращаю. Не хочу подвергать себя риску быть выпоротым». И ушел из моей камеры.

Через три месяца я получил передачу. Все продукты были самым тщательным образом измельчены. Чай был развернут. Но бумажка от чайной упаковки осталась. Она-то и содержала письменное сообщение, написанное невидимыми чернилами. Бумагу сначала надо было подержать в воде, а потом медленно сушить над лампой. На бумажке проявился мелкий цифровой шифр. Переданное через надзирателя слово «капцал» было ключом к шифру. В письме сообщалось, что генерал-губернатор Селиванов торопит с завершением следствия по моему делу. Следователь представил дело прокурору, но прокурор вернул его ввиду скудности показаний. В том же письме сообщили, что переданы пилки, спрашивали, получил ли я их. Сообщалось, что начатая мной работа среди солдат продолжается. Спрашивали, не следует ли организовать побег, если мне грозит опасность.