Чтение онлайн

— Ну, ты чего, Жень? Все хорошо. Я никому вас не дам в обиду.

Реву еще горше. Леван вздыхает. Ложится рядом, опускает руку мне на живот. Я отмахиваюсь. Но ему, конечно, плевать. Если Кахиани решил причинить добро, то хрен его остановит такая мелочь. Загребущей лапищей подтягивает меня к себе под бок. Кладет тяжеленную ногу поверх моих бедер. Распластывает ладонь чуть ниже пупка.

— Я не буду с тобой трахаться, озабоченный!

— Если кто из нас и озабоченный, то это ты! — едва сдерживая темперамент, парирует Леван. — Спи!

Спи? Просто спи? Реально?

— Как? Ты весишь тонну!

— Ничего. Привыкай.

Сопя, как еж, прикрываю глаза в полной уверенности, что не усну ни за что на свете. И отрубаюсь, кажется, раньше, чем успеваю додумать эту мысль.

Леван

Если бы мне кто-то года два назад сказал, что я буду вставать по будильнику, а не по собственному желанию, я бы посмеялся ему в лицо. Причем так, от души.

А теперь… пожалуйста. Семь тридцать. Душ. Кофе. Гребаная рубашка, которую я наглаживаю себе сам! Ключи. Машина. И к девяти — в офис.

Поначалу меня душил этот распорядок. И вовсе не фигурально, как кто-то бы мог подумать. Было ощущение, что на шею накинули галстук, затянули узел и велели: дыши, Леван, дыши, ты же взрослый мальчик, ты же сам на это все подвязался. Необходимость вписываться в чужой график раздражала сильнее, чем любые разборки, погони и стрельба, которыми была наполнена моя жизнь. Потому что там ты хотя бы решаешь сам. А здесь твоей жизнью управляет чертов регламент.

А эта их субординация? Я привык, что люди или уважают меня и заискивают, или боятся и стараются не отсвечивать. Иногда и то, и другое. А тут — «пройдите в кабинет», «согласуйте по линии», «подпишите у начальника». Смешно. Вчера я мог одной фразой сдвинуть чью-то сделку на миллионы, сегодня мне надо ставить подпись в журнале за каждый чих.

Но смеяться некогда. Вообще.

Потому что как только я вхожу в здание и прохожу по коридору, где пахнет кофе, дешевой бумагой и чужой усталостью, меня переключает. В кровь вплескивается азарт. И я, неожиданно даже для себя, ловлю мощный охотничий кайф.

Меня поселили в кабинете, который, как я понял, предназначался для людей попроще: стол, компьютер, шкаф, два стула. Никаких ковров, никаких понтов, никаких «я — большой начальник, бойтесь». Не знаю, с чьей это подачи сделано и зачем… Да это и неважно. Потому что отношение к тебе внутри любого коллектива определяет вовсе не ремонт в кабинете, а дела. И если в чем я не сомневаюсь, так это в том, что очень скоро все охренеют от результата.

Открываю всплывающие окошки. Листаю…

Когда Василий Георгиевич показал мне портрет, который Нина вытащила из папки, я не сразу его узнал. Слишком мелкая это сошка. Никого бы, хоть сколько-нибудь значимого в иерархии, на такое дело не отправили. Да и не мог я предположить, что мои враги перейдут дорогу и тестю. А потом все же что-то щелкнуло в голове. Я вспомнил, где его видел. И вскипело что-то внутри, обжигая болью. Странно. Я давно уже научился жить с мыслью, что отца нет. Не плакать о нем. Не жалеть себя. Отомстил, умыкнув общак, и ладно. Но когда я увидел этого урода на бумаге, стало очевидно, что мне мало одного общака, чтобы почувствовать себя отмщенным. Особенно теперь, когда эти твари посмели приблизиться к моей девочке. К Нине… Нарушая все существующие воровские понятия. И именно этим, сами того не осознавая, избавляя меня от внутренней потребности им следовать.

Ну и вот я сижу в офисе, в гребаной рубашке, которую наглаживал сорок минут, а она все равно помялась, и раздумываю над тем, что еще немного работы на тех, кого ненавидел всю жизнь, и я окончательно разделаюсь со своими врагами. Сделка, от которой у меня ноют зубы, уже не кажется такой уж невозможной. Это сложно назвать предательством себя. Да, они получают мою голову. Но я получаю их ресурсы.

Закрываю ноутбук, беру блокнот, встаю. Смотрю на отражение в темном стекле монитора. Рубашка на мне сидит отлично. И я нисколько не сомневаюсь, что новая жизнь однажды тоже на меня «сядет» как надо. Я привыкну. Даже к рабочему графику с девяти до восемнадцати. Мне есть ради кого привыкать и менять себя.

Вот если бы Женька хоть немного мне в том помогла! Но нет ведь! Она — ну просто кремень. Никогда не видел настолько упертой и несговорчивой бабы.

Наутро в субботу перед Пасхой она напекла пасок и потребовала отвезти ее на кладбище к мужу. Сколько я ее ни отговаривал — ничего не помогло. Она потребовала сказать, как пройти к могиле, если я отказываюсь ее проводить. В общем, все закончилось тем, что мы передали Нину деду, а сами таки поехали на кладбище.

Наверное, только там, глядя на Женьку, склонившуюся к могиле, я до конца понял, как это все выглядит с ее стороны… И как переживается.

Женя положила две бордовые розы на гранитную плиту. Погладила крест, установленный вместо памятника. Порывшись в пакете, достала маленькую красивую паску, украшенную милыми кондитерскими яичками. Церковную свечку. Заплакала, когда ветер не дал ей разжечь свечу ни с первого раза, ни с десятого.

— Жень… — прохрипел я.

— Уйди, пожалуйста. Ты не понимаешь.

— Ну, почему же? — стоял на своем, просунув руки в карманы.

— Потому что. Он был… очень хорошим. У нас был идеальный брак. Я та-а-ак его любила.

И хоть речь шла о моем брате, в тот момент меня ошпарило кипятком ревности. Чуть не рассказал ей, как все обстояло на самом деле. Удержался в последний момент! Язык прикусил, останавливая себя от этой жестокости. Пусть… Пусть верит в лучшее. Пусть заблуждается. Не нужно ей еще и это разочарование. Слишком много их было.

— Мне очень жаль.

Не знаю, поверила ли. По ней было непонятно. Слишком уж странно она на меня глянула.

— Его хотя бы отпели?

— Да.

— Он бы хотел быть похоронен рядом с матерью.

У меня дернулся глаз.

— Это невозможно. Сама посуди… Но она здесь рядом. На третьем участке. Да и какая разница? В любом случае они встретятся.

Поднял лицо к небу. Между распустившихся не так давно кленовых листочков мелькнуло солнце.

— Да, наверное. Всегда было жаль Ани, которая тут похоронена совершенно одна.

Я нахмурился, не зная, стоит ли ей сообщать. Пожевал щеку и все же бросил:

— Не совсем. Отец завещал развеять свой прах над ее могилой.

Женя вскинула на меня взгляд.

— Серьезно? И ты… Ты это сделал?

— Конечно. Он ради этого даже завещал себя кремировать.

Женя растерянно кивнула. Погладила еще раз крест и поплелась к выходу. Не знаю, о чем она думала. Теперь жалею, что не спросил. Интересно, насколько я выставлю себя идиотом, если вернусь к тому разговору?

Выхожу из кабинета. Закрываю на ключ и, задумавшись о нас, уверенно шагаю к лестнице, когда меня окликают.

— Кахиани!

— М-м-м?

— Отвечать по уставу!

— Слушаю, товарищ генерал, — закатываю глаза.