Чтение онлайн

"Ты выздоровела насовсем?"

Что сказать, молодец, Сафро. По дисциплине "Речь разговорная, доходчивая" ты только что набрала десять баллов из десяти.

— Временно мне придется посидеть здесь. Приходил твой парень. Он объяснил, что… — как там было? — "клетка принесет существенную пользу моему организму", — процитировала Гликерия, источая такую кротость и радушие, что смотреть тошно. — Я, как это… На карантине.

Ага! Вот, значит, почему у нее настрой философский! Возьми первого встречного олуха, внуши ему, что любой абсурд под твоим авторством пойдет ему на пользу — и можешь смело вить из него веревки. Стратегия Тай Фуна была поистине безупречна.

Кстати, а что там Гликерия изволила ляпнуть насчет наших с ним отношений?

— Парень? И вовсе он мне не парень! — возмутилась я.

— Ну, знаешь… Со стороны виднее. Когда определитесь с датой свадьбы, не забудь пригласить меня! Обожаю шумные праздники, — мечтательно улыбнулась подруга.

— С чего ты взяла, что моя свадьба будет шумной? — опешила я и хлопнула себя по лбу. Тьфу! Ловко провела, рыжая бестия! — С чего ты взяла, что она вообще будет? Я не собираюсь выходить за Тай Фуна замуж. Скорее костьми лягу, чем соглашусь, понятно?

И какая мурена меня укусила? С чего вдруг столько эмоций?

Я топнула ногой и разбежалась, чтобы нырнуть в портал, ведущий к башне Парадоксов. Право слово, пусть бы Гликерия по-прежнему буйствовала в дружественном окружении не-совсем-живых и оставалась невменяемым чудищем, которое при всяком удобном случае покушается на убийство.

В башне меня, как обычно, окутали ароматы гвоздики, муската и кардамона. Мягко светили канделябры. Тяжелые драпированные портьеры на сводчатых окнах не давали солнцу и шанса пробиться внутрь.

За роялем не было ни души. Только что ведь играл. Куда подевался, окаянный?

Чутьё не подвело: если его нет на стуле, значит, он роется на полке. Третьего не дано. И точно: стоило мне прокрасться вдоль стеллажей, как в тени мелькнула его статная фигура.

Завидев меня, Тай Фун быстро засунул какой-то листок между нотными сборниками и повернулся вокруг своей оси слишком уж поспешно, будто его на месте преступления застукали.

— Зачем пришла? — спросил он. Его аристократичную физиономию немедленно застелило холодом.

— Письмо отправить! — тут же нашлась я и, натянув неловкую улыбочку, припустила в дальний конец зала, где в простенок между окнами был втиснут письменный стол.

В ящике стола обнаружились конверт с авторучкой. А бумага оказалась вся исписана с одной стороны: она была сплошь усеяна нотами, а ноты, в свою очередь, нещадно перечеркнуты карандашом. Очевидно, Тай Фун взялся сочинять музыку, но здорово в себе разочаровался.

Уф, надеюсь, он не осерчает, если я воспользуюсь одним из его черновиков.

"Привет, Риваль! — написала я на обороте. — Знаешь, Гликерии так понравилось Сапфирное море, что она купила билет на паром и уплыла в далёкие края. Так что даже не вздумай ее искать. Просто подожди".

Да уж, не сильна я в эпистолярном жанре. Такое себе сочинение первоклассницы. Если уж врёшь, надо врать поуверенней. А у меня, как назло, фантазия иссякла. Размышления раз за разом скатывались к другой теме: почему Тай Фун стал вдруг таким сдержанным, таким… остывшим? Когда из него успели сделать замороженный полуфабрикат? Сначала унизил на занятиях, теперь вот арктическим океаном прикидывается. Мистер Недоразумение, чтоб ему икалось! Что он, интересно, на полке пытался спрятать?

Итак, воображение у меня кончилось, зато обострилось хроническое любопытство. Тай Фун как будто куда-то ушел, и я тихонько пробралась назад, к стеллажам. Куда он запихнул тот лист? Что там было?

Пахло слежавшейся бумагой и свежезахороненными талантами. Я ворошила пыльные сборники, вытаскивала, ставила назад. Так погрузилась в незаконные раскопки, что не заметила, как шорохи приобрели зловещий оттенок, а в углах сгустилась тьма.

Тай Фун в своем черном профессорском балахоне словно из воздуха выпрыгнул, и меня чуть не хватил инфаркт. Дать вам, что ли, новое прозвище, мистер Смерть?

Я погорела на своем любопытстве и отскочила от профессора, как дрессированный кролик. Но он меня догнал и оперативно оттеснил к стене. Вжалась я в нее уже без посторонней помощи. Этот его пронизывающий взгляд жалил, как бахрома медузы.

— Так-так, роешься в чужих вещах. Уголовный кодекс, статья "Мелкое хулиганство", — пристально рассматривая моё лицо, диагностировал Тай Фун и галантным жестом обнял меня за талию. — Вижу в твоем воспитании серьезный пробел. Когда будем восполнять? Ты в курсе, что изменилась не в лучшую сторону? Вот уже который день будто сама не своя.

— Твоё поведение тоже вызывает вопросы, — парировала я. — В академии — что это было? Зачем тебе понадобилось выставлять меня на посмешище? Каюсь, умом я не блистала, но нельзя ли было как-то поделикатнее?

Знаток уголовного кодекса на минуту оттаял. Его точёное, высеченное из льда лицо заметно смягчилось.

Ну давай же, дорогой человек, проясни, с какого перепугу ты так грубо со мной обошелся?

— Я заметил в тебе изъян, — лаконично отозвался тот. — И хотел посмотреть, как он проявит себя в стрессовой ситуации.

— И-и-и?

— И к сегодняшнему дню на твоем счету уже несколько необъяснимых эпизодов, — вздохнул Тай Фун. — Не знаю, что конкретно их спровоцировало. Но, боюсь, ночные полёты — только начало. Ты перестаешь себя контролировать, Сафро, и мне это очень не нравится.

— Запрешь меня в клетке, как Гликерию?

— Вообще-то, под замок ее поместила именно ты. Но если понадобится, да, запру. Ради твоего же блага.

Я кособоко улыбнулась, и эта гримаса стоила мне последних крупиц самообладания. А далее последовало позорное бегство из башни, кутерьма разноцветных пятен на периферии взгляда и солёные слёзы, сдерживать которые не было никакого желания.

Значит, вот оно как? Все его сладкие речи о любви — сплошной фарс. Для него я кто-то вроде подопытной зверушки. Ее можно оскорбить у всех на виду, на нее можно наорать, чтобы затем проверить уровень какого-нибудь опасного вещества в крови. Ее можно запросто изолировать, если что-то не заладится.

Это потом уже, на улице, глотнув свежего воздуха, я сообразила, что сваляла дурака. Тай Фун не сказал ничего ужасного — лишь правду, рассудочную, обнаженную правду. А я приняла ее в штыки.