Чтение онлайн

Ольга Сергеевна недовольно перебила её:

– А, собственно говоря, что Илья?! Если мы, как ты упрямо утверждаешь, не способны сдвинуть этого монстра, то почему, решила ты, это сможет сделать Ильюша?! Мой сын – работник совершенно иной сферы деятельности… умственной… – И свекровь, вызывающе вздернув головкой в реденьких кудрявых кудельках, выбежала из кабинете.

Следом, щелкнув выключателем, вышла и Мария.

Она пила кофе, когда Ольга Сергеевна нарисовалась на кухне.

На автомате отхлебывая терпко-ароматный напиток, Мария в некотором недоумении взглянула на возникшую перед взором свекровь, вернувшую её из задумчивости: ускользающая мысль и слабым отзвуком не напоминала больше о себе.

Старательно причесанная, в стеганном, советских ещё времён, халатике, с болтающимся пустым рукавом свекровь буркнула обычное утреннее приветствие и деланно-флегматичным тоном сообщила, притом смотрела она старательно в окно:

– Мне сегодня гипс снимать…

– Когда? – Мария, допив последний глоток кофе, поставила чашку на стол.

– Доктор до трех принимает… – свекровь продолжала пристально

высматривать нечто в проявляющейся в предутренних сумерках улице. – Я сама доберусь… – И последнее, что произнесла тихо и с укором неведомо в чей адрес было: – Такси стало так дорого стоить.

– Я приеду ха вами, – отозвалась Мария.

Ольга Сергеевна отошла от окна и, пересиливая себя, на полувыдохе выдавила:

– Спасибо… спасибо, дорогая…

В коридоре Мария столкнулась с мужем, чуть не сбившем её. С полузакрытыми глазами, посапывая на ходу, он недовольно бросил:

– Рань-то какая… И, что, непременно надо в такую рань? – вяло возмутившись, Илья исчез за узкой дверцей с писающим малышом на рельефной картинке.

Скоро муж вернулся в спальню, где успевшая в темпе собраться Мария готова была выйти.

Илья, так и не проснувшись окончательно, мешком упал на сохранявшую недавнее тепло постель и, отвернувшись к стенке, укрылся с

головой; только, торопливо приоткинув одеяло, севшим от сна голосом ворчливо пробурчал:

– Маман вчера всю плешь проела: пора квартплату платить… и свет то же… – и вмиг отсутствующе засопел.

Мария с удивлением обнаружившая, что круглая залысинка на макушке мужа увеличилась в размерах, сказала:

– Оставила… вот на столе лежат… – и, закрыв кошелек, положила его в сумочку.

Вышла из подъезда. Тяжелая дубовая дверь с натужным стоном закрылась за ней.

Широким колодцем замкнутый двор сталинского дома, ужавшийся в

полумраке, – безлюден и глух.

Мутные утренние сумерки медленно рассеивались, обещая, что скоро-скоро зажелтеет небо и от восточного окрая земли солнце желтоватым сгустком покатится по небосклону, а пока, пробуя силу, новый день слабо-слабо белел.

Там и солнечный апрель, оправившись ото сна, к ночи закончит свой отсчёт. Впереди май… майские праздники… Мария глубоко вздохнула: опять не удастся съездить к сестре… давно не виделись… обещалась… в который раз обещалась…

Открыла машину. Села и, включив зажигание, отъезжать не спешила: столь яркий и подробный сон не отпускал… Ехать всё-таки надо: Мария нажала на педаль, – и тяжелый темно-зеленый джип плавно стронулся с места.

Дорога не отвлекла.

Москва в ранний час пустынной не была, хотя шумом и суетой ещё не подавляла. Меж тем далекое, ушедшее детство, расцвеченное вдруг до подробностей, накрепко угнездилось в потревоженной памяти и взволновало смятенное сердце.

Родителей своих Мария помнила смутно.

Отец был высок ростом. Крепок и кряжист. Все эти характеристики определились много позднее, когда рассматривались фотографии мамы и папы. А вот, что он был весел и добр, – воспоминанием определенно было личным. Папа мог подхватить дочь и, подкинув на могутные плечи, лихим скакуном носиться по комнате, подхлестывая себя и громко цокая языком, а задыхающаяся от счастья девочка подпрыгивала и тоже цокала языком.

И громко, взахлёб смеялась мама, успевая убрать с пути лихача то стул, то табурет. Такого заливистого смеха от мамы Маша больше никогда не слышала…

Отец дома бывал нечасто – бывал наездами. Появлялся, и уже скоро начинало звучать про «очередную вахту». Маше запомнилось это слово на всю жизнь. Слово казалось отчего-то мохнатым и тревожным.

Всякий раз уезжая на «очередную вахту», отец говорил, что там его ждёт какая-то «шахта». Что это такое? – девочка не знала. Однажды, отозвавшись на вопрос дочери, мама сказала, что это работа такая – «под землёй»… Только и это ясности не принесло: слово, как звучало пугающе, так таким и осталось, а уж, когда узналось, что папа на той шахте погиб, то и вовсе обрело зловещую окраску.

Светка помнить отца не могла не по молодости лет, а по факту своего еще не рождения.

Маша помнила похороны отца. Печальные. Многолюдные. Наполненные сверх предела жалобным подвыванием матери, упирающейся в обитый красной тканью гроб огромным животом. Она падала на усопшего и не давала накрыть крышкой… Потом рвалась в яму, куда опустили гроб. Стали засыпать: лопаты торопливо замелькали в руках щетинистых мужиков. Мать рухнула снопом наземь и, елозя грузным пузом, упрямо пыталась дотянуться до края могилы… её оттаскивали… пытались поднять… а она всё выла… выла жалобно и пронзительно…

В роддом мать увезли прямо с похорон…

Рождение Светки, имя для которой заранее было задумано отцом,

мечтавшим о новой дочке, мать к жизни не вернуло. Через год её не стало. Всё боялись, что она, обезумевшая от горя, что-нибудь учинит над собой, но рук на себя мать не наложила: угасла сама по себе – не выдержало тоскующее сердце…

Худой и черной, как истлевшая головешка, лежала мать в гробу. Скорбной малолюдной кучкой потолкались у могилки, на дне которой потемневшим боком топорщилась отцовская домовина. Так под общим холмиком и лежат родители… лежат рядышком папа и мама…

Мария не успела и выдохнуть печально, как рывком надавила в пол тормозную педаль. Непонятно каким макаром, развернувшись на все сто восемьдесят градусов и почти ткнувшись под капот джипа, поперёк, на счастье пустынного шоссе замерло маленькое, желтой букашкой, авто.

Медленно… очень-очень медленно и осторожно, сдав назад, Мария вырулила на соседнюю полосу и оставила замелькавший аварийными сигналами автомобиль, из которого взъерошенным воробышком испуганно таращился молоденький парень. Вслух Мария отругала себя за невнимание и временную отключку от действительности и, предельно напрягая внимание, поехала дальше.