Чтение онлайн

– Мэм, куда вам нужно?

– В CK's, милая. Подкинешь?

– Конечно! Садитесь, – метнула она и улыбнулась, щурясь от закатного солнца.

– Я Клеменс. Как могу называть вас?

– Розмерта, – представилась я. – Можно просто Роуз.

– Мы успеем? Время-то… – спохватилась я, когда уже села на пассажирское кресло.

Местные магазины закрывались довольно рано по лондонским меркам, но CK's супермаркет работал до девяти вечера. Так или иначе, все равно могли не поспеть, ведь случалось, что магазин закрывался раньше лишь потому, что сотрудники устали от работы.

– Успеем, обязательно. Только что вам понадобилось в магазине в семь часов вечера?

– Моя внучка захотела мороженого.

– Да, день, как обычно, был очень жаркий. Полагаю, она совсем малышка, раз не поехала сама?

Как обычно.

Фишгард не славился высокими температурами, подобные фразы всегда выдавали приезжих, однако сложно понять, что туристам понадобилось в самом нетуристическом городе Уэльса.

– Мэри восемь. Она весьма одаренная, но должна сказать, что в пространстве ориентируется из ряда вон плохо.

Чужое имя не показалось неправильным или лживым. Наоборот. Каждое имя, коим я представлялась в воспоминаниях, звучит как что-то родное, приятное, настоящее.

– Что ж, полагаю, время все исправит. Роуз, я здесь гощу у отца. Он живет на Марчей Паддок, зовут Уильям. Знакомы с ним?

– Кто ж его не знает? Он частенько мне помогал, иногда даже не брал денег за работу! Вопиющее безобразие, Клеменс! Вам стоит поговорить с ним! – от накатившего возмущения старческий голос подскочил на высокие ноты, сорвался и едва охрип.

– Я пыталась, но он ни в какую. Считает, не может брать деньги у тех, кто нуждается больше, чем он. Разумеется, по его нескромному мнению. Я пыталась объяснить, что может так кого-то обидеть, но он решил, лучше пусть обижаются с деньгами, чем радуются без них.

– Хороший человек… Рада, что перебрался к нам. Но я и впрямь выгляжу так, будто нуждаюсь в деньгах?

Клеменс весело расхохоталась и, не кривя душой, заявила, что, по мнению Уильяма, в деньгах нуждаются все.

Я – Розмерта – разговаривала с Клеменс, как с давним другом, но внутреннее чутье что-то подсказывало. Фидэ, вот уже много лет жившая во мне, тянулась к Клеменс. Тогда Роуз поняла, что перед ней будущая фидейя, но не могла и представить, чем это обернется. Получив фидэ, поняла ли Клеменс, что ее судьба оказалась предопределена именно в момент той самой встречи?

Я столкнулась с Клеменс вновь спустя много лет в Лондоне, выходя из Walkie Talkie. Тогда я была значительно моложе, а Клеменс – намного старше. Она налетела на меня в дверях, явно не ожидая, что кто-то попытается выйти раньше, чем она войдет.

– Прошу прощения, – негромко извинилась она и пропустила меня вперед.

– Ерунда, – бросила я и тут же умчалась прочь.

Ерунда.

Не знаю, была ли та мимолетная встреча предзнаменованием грядущей катастрофы, но поскольку произошла за пару месяцев до того, как фидэ перешла ко мне, можно с утверждать, что скоро Клеменс погибла.

Вопреки тому, что они из себя представляли, оказалось, что я люблю похороны. Дело совсем не в драматизме и темной эстетике, а в умиротворении, которое приходит, когда тело погружают в могилу, и покое, который наступает, когда гроб бережно укрывают землей. Отчего-то становится легче, когда видишь не холодный и окаменелый труп, перевязанный лентами, чтобы сокращающиеся мышцы не пугали людей, а надгробие, памятник, с которого сияет знакомая улыбка. Она все такая же теплая, только уже ненастоящая.

Я пыталась понять собственное облегчение, чувствовала себя плохой дочерью, раз мне стало лучше, когда мамин гроб погрузили в могилу. Я стояла там еще пару часов, разговаривала с ней, рассказывала о фидэ, Томасе, Асли, плакала, изливала душу. Ведь так положено вести себя, приходя на кладбище? Рассказывать о том, что человек не увидел. Рассказывать те вещи, которые при жизни человеку никогда бы не сказал.

– Пойдем уже, – голос папы прошуршал тихо, совсем убито.

– Еще минуту, – просила я, смахивая слезы.

– Элисон, ты не найдешь здесь ее. Идем домой? – он положил руку на мое плечо и слегка сдавил.

Я кивнула и поднялась, отряхивая грязь с черных брюк, но снова застыла, глядя на камень, заменяющий человека, притворяющийся светлой ее памятью, а на деле являющий собой очередное напоминание, что она не где-либо еще, а в сырой, холодной земле.

Папа развернул меня к себе, я не сопротивлялась, и крепко обнял.

– Прости, – шепнула я ему в ухо.

В тот же миг задрожала, содрогаясь в очередном приступе плача.

– Нет, – ответил он. – В этом нет твоей вины.

– Я могла быть рядом…

– Элисон, – папа отстранился и очень серьезно посмотрел мне в глаза. – Меньше всего на свете мама хотела, чтобы ты всю жизнь провела с нами, не заботясь о себе. Накануне вечером мы разговаривали с ней, смеялись. Она сказала, что счастлива вырастить такую дочь. И лучшей судьбы тебе нельзя и желать, – он провел большим пальцем по моей щеке, осушая кожу. Я молчала. – Знаешь, когда не стало Уильяма с Марчей Паддок, его дочь Клеменс сказала: «спасибо, что выбрал себя». – Меня окатило ледяной водой одно лишь упоминание двух этих имен. – Поэтому, Элисон, спасибо, что выбрала себя.

Папа тепло улыбнулся, но я видела не его. Я видела Клеменс. Она смотрела на меня с жутким оскалом и обезумевшим взглядом. Голова закружилась, откуда-то сквозь дурман слышала, что папа что-то говорил, справлялся о моем самочувствии, но я так и не смогла сосредоточить взгляд и слух. Папа повел меня домой, оставшееся помню лишь урывками. Последним отлично отпечаталась прохлада мягкой подушки под щекой.

Я проснулась, тяжело дыша, обливаясь холодным потом. Не кричала. Вопль застрял где-то в горле, тормошил нервными импульсами, гоняя адреналин по капиллярам. Подскочив, стала метаться по комнате. Мне что-то было нужно, но никак не могла вспомнить, что именно. Вместо этого вспомнила то, что сын Идины забыл принести с рынка соль, а она уже отдала за нее несколько золотых.

Тишину нарушало чье-то сопение. Я обернулась туда, но фигура никак не фокусировалась. На столе, стоявшем у стены с окном напротив кровати, кто-то развалился. Кто-то в черных брюках и черной рубашке, расстегнутой с верхних пуговиц. Под ней на оголенной коже поблескивали несколько золотых цепочек, кажется, они крепились к чокеру. Но я ошиблась: человек не спал. Он курил. Курил прямо в моей спальне. Я не сразу уловила едкий запах табачного дыма, но должна признать, он был настолько раздражающий, что отлично помог проснуться.