Чтение онлайн

– Эдмунд? – позвала я, едва догадавшись, кто еще мог проявить такую бестактность.

– А-а, моя La Belle au bois dormant, – поприветствовал он меня, на что я закатила глаза.

– Где папа?

– Готовит обед, – задержав дым внутри, Эдди звучал удушливо.

– Почему ты здесь? – Я почесала лоб и запустила пятерню в волосы, чтобы убрать их от лица.

– Не за что, моя прелестная сестренка, я всегда рад последить за твоим состоянием. Совсем не утруждаюсь, – Эдмунд закатил глаза и перевалился через окно, внимательно разглядывая что-то снаружи.

– Извини… Спасибо. В последнее время я часто так… Ни такта, ни манер, ни здоровой психики.

Эдмунд усмехнулся и сделал настолько глубокую затяжку, что пепел припорошил его брюки. Он лениво стряхнул его на пол, оставив размазанные серые следы на черной ткани и неровную горку на полу. На мой недовольный вид ответил видом слишком довольным. Будто преподнес мне подарок.

– Ты как? – спросил он, затушив бычок об стену с обратной стороны дома, просунув руку через окно.

– Нормально, – я пожала плечами.

То не было правдой. Но неправдой не было тоже. Примерно никак. «Никак» – самое подходящее слово. Внутри ни света, ни тьмы, ни счастья, ни горя. Просто никак.

– Тебе бы умыться. Выглядишь паршиво, – он склонил голову набок, вперив в меня взор болезненно голубых глаз. Вообще-то, цвет его радужки менялся в зависимости от освещения и места, иногда мне казалось, что даже от настроения.

– Спасибо, Эдмунд. Чувствую себя так же.

– Ты же сказала нормально, – довольный своей бестактностью, он слабо рассмеялся.

– Я думала, ты о маме.

– Но я о тебе, – Эдмунд слишком резко посерьезнел.

– В смысле, думала, ты спрашиваешь, как я в связи с утратой.

– За идиота меня держишь? – выгнул бровь.

– Тело болит. Спать хочется. – Я повалилась обратно на подушку, уставившись в потолок.

Когда-то этот потолок… Все бессмысленная лирика.

Естественно, вид потолка навевал воспоминания, особенно его образ в ночи. В темноте он терялся в вышине, казалось, что стены просто уходят в нескончаемую черную дымку. Подростка, влюбленного в саму ночь и в атмосферу повсеместной тени и горящих фонарей, иногда это пугало, позже вдохновляло, часто успокаивало. Бывало, на потолке появлялась полоса света – это мама заглядывала в комнату, проверить как я, сплю ли. Сейчас понимаю, что она просто хотела снова взглянуть на меня. В иные разы, самые счастливые, родители уезжали на ужин, потом гуляли до поздней ночи. Я оставалась дома одна, делала все, что заблагорассудится: дольше обычного принимала ванну и смотрела по телевизору фильмы, которые стеснялась смотреть при родителях. Потом гасила свет во всем доме, и тогда он погружался в холодное отсутствие чего-то важного. Самого его сердца. В тоску по тем, кто придает ему смысл и уют. Накрывшись одеялом, я пыталась уснуть, но распахивала глаза всякий раз, когда за окном слышала звук проезжающего мимо автомобиля.

Только блики фар на потолке говорили о том, что родители дома. Тогда он снова становился теплым, а я могла спокойно уснуть.

– Нужна горячая ванная. Правда, что в Лондоне у тебя нет ванной? – Эдмунд снова скучающе разлегся на столе.

– Ага. И вещи стираю только по праздникам, – закатила глаза.

– Не смешно.

– Согласна. Это грустно. – Я почесала затылок и неожиданно вспомнила. – Как Ирландия?

– Скажем так, есть что обсудить, – загадочно бросил Эдмунд, глядя куда угодно, но не на меня.

– Расскажешь?

– Всенепременно. Но чуть позже, – он немного погрустнел, а проходя мимо, я уловила исходивший от него сладковато-приторный запах, который абсолютно точно знала, но не могла вспомнить откуда.

Я глубоко вздохнула, хоть и присутствие кузена меня действительно радовало. Он не церемонился, никогда меня не жалел. В детстве раздражало: мы часто дрались, я считала, что джентльменам положено уступать дамам. Но благодарна, что Эдмунд никогда этого не делал. Я искренне хочу ненавидеть все, что произошло после смерти мамы. Но почему-то люблю. Люблю каждый миг. В памяти они отложились теплым медово-огненным пятном с золотистым отливом, как самые счастливые и яркие моменты жизни. По заветам Эдмунда приняла горячую ванну, потом спустилась к обеду. Папа приготовил так любимую мамой индейку: с итальянскими приправами, под медом и винным уксусом. Он готовил ее на каждый день рождения мамы с того момента, когда впервые увидел рецепт в какой-то телепередаче. Мне было десять.

Я переживала, что обед пройдет в мучительной тишине, но прошел еще хуже – в нелепых попытках в разговоры и неуместных шутках, после которых шел истеричный смех. Никто не плакал, но лица у всех были опухшие, уставшие. День прошел мимо меня. Я занималась обычными делами: помогала папе убрать со стола, помыла посуду, навела в доме порядок, позже мы расселись в гостиной, разговаривали на самые отвлеченные темы.

Мне не спалось. Тщетно пытаясь хоть немного отдохнуть, все невольно думала о Томасе. Казалось такой глупостью тосковать по тому, кто жив, намеренно разлучаться с тем, с кем расставаться совсем не хочется. Обстоятельства чрезвычайно сильнее нас? Едва ли в масштабах целой жизни они имели хоть какой-то смысл. Мелькнула безумная мысль о том, что было бы, гомеровским человеком брось я все и останься там, в Гриндельвальде, рядом с Томасом. Рядом с тем, которого я совсем не знала, о котором не знала ничего. Разве выбирая шанс на любовь, даже совсем призрачный, я не выбираю себя?

Преимущественно посещали стыдные, безнравственные мысли, которые лишь безрезультатно пытались заполнить пустоту внутри.

– Как ты? – Асли неожиданно выступила из ночной темноты и вальяжно разлеглась на кровати рядом со мной.

– Хорошо, – прошептала я.

– Я знаю, что это не так.

Мы помолчали. Асли потеряла мать в настолько раннем возрасте, что я часто забывала об этой важнейшей детали ее биографии. То есть для меня это всегда было какой-то аксиомой: мама Асли умерла, Асли страдала, Асли скучает по ней. Ведь все мы испытываем тоску по кому-то, все из-за чего-то грустили. Только тогда я поняла ее в полной мере, но в то же время недоумевала, что кто-то мог испытать такую же боль намного раньше. Ведь она такая моя, такая непонятная, такая недоступная другим. Внутри розовым садом цвело чувство вины. Оно кололо шипами, холодно благоухало, морозило сердце, выворачивало желудок. В носу защипало, по щеке покатилась студеная слеза.

– Смотри. – Асли подняла сверкающую руку и провела ею по воздуху, когда на кончиках пальцев стали образовываться золотые звезды.

– Красиво, – слабо улыбнулась я.

– Мне кажется, что не фидэ делает нас сильнее, а мы – фидэ, – загадочно сообщила Асли темноте. – Ты не задумывалась, почему из такого количества людей она выбрала именно нас?

– Думала, но так и не нашла ответ, – поджала я губы, но, едва заметив это, быстро расслабила.

– Фидэ – лишь дар. Он не способен что-либо понять, я думаю, – рассуждала Асли. – А уж тем более выбрать. Ваша встреча говорит только о том, что это ты, и никто другой, своими поступками и желаниями притянула ее к себе. Ничто в этом мире не происходит без усилий. Ничто не достается просто так. Остается только понять, чем именно ты привлекла фидэ. Что особенного именно в тебе?

– В чем смысл, если мы не можем защитить любимых?

– Смысл в том, что мы их будем помнить. И помнить будут другие после нас. Когда меня звали Гьокче, мы жили в юртах и поклонялись небу, я частенько приходила на курганы, даже зная, что там нет тех, кого знала лично. Не знаю, к чему я это…

– Может, так говорит через тебя Гьокче?

– Иногда мне правда кажется, что они до сих пор живы внутри меня. Постоянно что-то нашептывают, о чем-то спорят…

– Например, о вреде лжи? – за скрипом двери послышался тихий голос кузена.

– Эдди! – шикнула я и, неуютно поерзав, присела на кровати. – Я могла быть не одета!

По спине пробежал холодок. Никто не обязывал нас хранить тайну фидэ, но где-то на подкорке сознания приелось поп-культурное всем известное правило: колдовство должно быть сокрыто от непосвященных. И хоть Эдди я бы доверила свою жизнь, покоробил сам факт, что мне не дали время обдумать, решить самой. Проще говоря, я совсем не предполагала, что семья узнает, да и не задумывалась вовсе, чтобы обсуждать это с кем-то за пределами Гриндельвальда. Будто фидэ имела право голоса лишь там, меж высокими горами.