Чтение онлайн

Пик похоронных процессий приходился на лето, когда земля особенно нежна и податлива, а конкуренцию бумажным цветам составляют живые. Микроскопические могилы жуков, стрекоз и мышей-полевок Кьяра украшала арникой, горечавкой, клевером, темно-фиолетовыми метелками живокости и почти прозрачными голубоватыми фиалками. И уже после того как холмик полностью скрывался под разноцветным ковром, втыкала в него бумажные розы и лилии. В обязанности же Алекса входило изготовление крестов: как правило, это были сосновые веточки, сложенные крест-накрест и перевязанные нитками для шитья (волос дочери герра Людтке, несомненно, оказался бы чересчур толстым для столь деликатного изделия). Обычно к концу лета Алекс так насобачивался на крестах, что начинал проявлять похвальную инициативу: вместо кривоватых палочек в ход шли металлические стержни, гладко обструганные рейки, а однажды (венец изобретательности Алекса) он соорудил крест из остатков телевизионной антенны.

Крест предназначался ястребу, которого они с Кьярой нашли на дне ближайшего к К. ущелья, где протекал ручей и цвели чудесные желтые нарциссы, которые почему-то обидно назывались «ложными». Мертвый ястреб и нашелся в тот самый момент, когда Кьяра и Алекс обсуждали происхождение этого термина.

— Почему они ложные? — приставал Алекс с расспросами к сестре.

— Откуда же мне знать — почему? — пожимала плечами Кьяра. — Так сказано в энциклопедии растений, вот и все. Нарциссы ложные.

— И чем они отличаются от настоящих?

— Понятия не имею. Настоящие нарциссы желтые…

— И эти тоже. Они красивые, ведь так?

— Да.

— И они хорошо пахнут.

— Да.

— У них есть стебель, есть листики. Так почему они ложные?

— Ты уймешься или нет?

— Ложь — это неправда, да? А неправда — всегда плохо. Ты сама говорила мне.

— Говорила, но к цветам это не относится.

— Они плохие?

Кьяра так рассердилась, что легонько шлепнула Алекса по затылку. И произнесла с мамиными интонациями:

— Ты меня с ума сведешь!

— Они плохие? — упрямо повторил Алекс.

— Да нет же! Это просто цветы.

Что-то в этом мире явно устроено не так, если самые настоящие цветы объявляют ложными. Пытаются обвинить в обмане и других — несуществующих — грехах. Неокрепший мозг Алекса едва ли не взрывался, не в силах понять столь явную несправедливость. А Кьяра ничем не могла помочь ему и только злилась. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не мертвый ястреб. Стоило им наткнуться на птицу, как нарциссы моментально вылетели у Алекса из головы, — что уж говорить о погребальной жрице Кьяре?..

Интересно, помнит ли она эту историю? Помнит ли все другие истории?

В ложно-нарциссовое лето похорон они были особенно близки, даже дурацкие, унизительные для Алекса прятки, время от времени затевавшиеся Кьярой, не могли помешать их дружбе, нежной и податливой, как хорошо прогретая земля. Это потом у Кьяры появились приятели-мальчишки, и она начала сторониться младшего брата; он перестал умилять ее и перестал быть ей интересен со своими бесконечными занудными «почему», со своей робостью и готовностью лить слезы и мелко трясти подбородком по любому, самому ничтожному поводу. А уж о том, чтобы взять его с собой в горы на целый день, — об этом и речи быть не могло.

И тем не менее Кьяра и Алекс никогда не враждовали: ни в детстве, ни позже — в отрочестве и юности. Возможно, они даже сблизились бы, как в то лето, но Кьяра слишком рано уехала из дома и никогда больше не возвращалась в К. Это Алекс приезжал в Верону, чтобы навестить родителей, но сестру, как правило, не заставал. И страшно удивлялся, если она вдруг оказывалась на месте, а не в каком-нибудь Непале или дебрях Амазонки. Из нескладной девчонки Кьяра превратилась в самую настоящую красавицу, дерзкую и вызывающую. Именно так — ее красота бросала вызов любому мужчине, и шагу невозможно было ступить, чтобы не наткнуться на чей-то восхищенный взгляд, адресованный Кьяре. Прогулки по городу с сестрой были для Алекса самым настоящим испытанием, да и спокойно поговорить удавалось не всегда. Кьяра постоянно отвлекалась на телефонные звонки, она всем была нужна: воздыхателям, возлюбленным — брошенным и потенциальным, сослуживцам по работе, начальству, осведомителям, правоохранителям, адвокатам, невинно осужденным и осужденным по справедливости — ведь Кьяра работала репортером криминальной хроники. И если Алекс вдруг забывал об этом, всегда находился кто-то, кто напоминал ему самым бесцеремонным образом.

— Мы поговорим когда-нибудь или нет? — задавал риторический вопрос Алекс после очередного звонка.

— Может быть, — смеялась Кьяра. — Если ты отправишься со мной на Тибет в июле, мы сможем поговорить наверняка.

— Сильно сомневаюсь. Тебя достанут и там.

— На Тибете? Не смеши. Кто меня достанет на Тибете?

— Эээ… Далай-Лама.

— Я тебя люблю, братишка! Ты забавный. Я все время забываю об этом, но ты — забавный.

Алекс не совсем уверен, что Кьяра вообще вспоминает о нем, хотя бы изредка. И это, в общем, хорошо, что времени для обстоятельного разговора не находится: иначе вопросов о будущем Алекса не избежать.

Как долго он собирается торчать в захолустном, забытом богом К.? — вечно.

Там даже словом перемолвиться не с кем! — это спорный тезис.

Как долго он намерен торговать кретиническими рубашками? — упс-с, кажется, о карьере продавца сорочек Алекс еще не упоминал, и в представлении Кьяры он до сих пор — риелтор, а впрочем… Вряд ли она помнит даже об этом.

У Кьяры нет постоянного бойфренда, «сердечного друга», как высокопарно выражается мама. А это неправильно, Кьяре вот-вот стукнет тридцатник, и неплохо было бы задуматься о семье, о детях, это ли не главное предназначение женщины?

Нет.

Так, во всяком случае, думает Кьяра, иначе давно отхватила бы себе муженька, причем самого лучшего, перспективного и хорошо обеспеченного. Но перспективный, респектабельный и хорошо обеспеченный муж не монтируется с экстремальным образом жизни, который она ведет. Вряд ли он вообще существует в природе — человек, способный укротить Кьяру и подчинить ее себе. Это сильно расстраивает маму, озадачивает отца и вызывает неподдельное восхищение у брата. Так и есть — Алекс восхищается сестрой ничуть не меньше, чем голливудскими звездами Траволтой, Клуни и Аль Пачино. А может, даже больше: ведь киноактеры всего лишь играют роли, а в жизни могут оказаться робкими занудами, трясущими подбородком по любому, самому ничтожному поводу. А Кьяра не играет ролей, она естественна в каждом своем проявлении.

Как естественны животные в условиях дикой природы — любые животные, но Алекс предпочитает думать о красивых и грациозных — пумах, ягуарах, рысях с кисточками на ушах. Странно, что он представляет именно хищников семейства кошачьих, а не безобидных лебедей-трубачей или фламинго, к личностным характеристикам Кьяры это не относится.

После разговора с синьором Моретти Алекс написал Кьяре письмо, что делает совсем нечасто, от силы — раз в месяц. Обычно письма получаются короткими и содержат традиционный набор вопросов о самочувствии родителей и о планах самой Кьяры — в какую точку земного шара она отправится на этот раз? О собственных планах Алекс не распространяется — просто потому, что их не существует в природе. Далее идут пассажи о погодных аномалиях, так свойственных К.:

У нас третий день туман, наверное, продержится до самой Пасхи.

Или:

Снега выпало по пояс, вчера закрыли перевал, объявлено штормовое предупреждение и возможны перебои со связью.

Или:

Крокусы в этом году зацвели на две недели позже, чем обычно.

Письма Кьяры еще короче, чем письма Алекса, иногда они состоят из одного предложения: «У нас все хорошо, приезжай в гости, родители будут счастливы». Правда, раз в полгода письма приходят с вложениями: Кьяра присылает брату фотоотчеты о поездках. Любой из снимков мог бы украсить страницы популярного во всем мире журнала «National Geographic», так они хороши. Кьяра на фотографиях почти не встречается, зато в них находится место удивительным пейзажам, уникальным природным явлениям и — людям. Кьяра любит снимать людей, особенно ей удаются жанровые сценки, подсмотренные в самых глухих, далеких от цивилизации уголках. Все случайные модели так же естественны, как и сама Кьяра, она может найти общий язык с кем угодно, не то что Алекс, для которого первый контакт с незнакомым человеком — мука мученическая.