Чтение онлайн

Первая — типичная надменная кукла с пышными уложенными волосами и выражением лица, будто она постоянно нюхает что-то неприятное. Дочь Уэстона. Мэнди, Мэдисон, какая разница.

Но от вида второй у меня перехватывает дыхание. Она миниатюрная, но в ее позе, в том, как она держит голову, читается сталь. Длинные, почти белые волосы с синими кончиками — их еще не успели остричь под ноль, как это делают здесь со всеми. Она… в моем вкусе. Но не поэтому я вдруг замираю, чувствуя, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, а в висках начинает стучать кровь.

Я узнаю ее. Это единственный человек, с которым я мечтал встретиться с тех самых пор, как угодил в эту адскую дыру.

Вот она. Во плоти. Почти в пределах досягаемости.

Чертова Кара МакКейнн.

Кара

Остаток так называемой «обработки» проходит в мучительно быстром темпе, оставляя после себя лишь горький осадок унижения от того, что происходило под ледяными струями душа под пристальным, жаждущим взглядом Эль Крипо. Они берут у меня отпечатки пальцев, грубо проводят ватной палочкой по внутренней стороне щеки, их лица искривляются в гримасе раздражения, когда они замечают синяк на моем виске — подарок от солдата в джипе. «Сойдет», — бросает один из них, и это звучит как обещание, что подобных меток в будущем будет больше. Затем меня выводят из женского корпуса, и мы идем по узкой, промерзшей тропинке, пролегающей через чахлый, зимний лес по направлению к базе.

Я едва успеваю разглядеть низкие, аккуратные дома, выстроившиеся в молчаливом порядке, как Эль Крипо решительно направляет меня к самому большому из них. Он подходит к парадной двери и нажимает на звонок коротким, властным жестом.

И дверь открывает Уэстон. Уэстон. Это его дом.

Я не думала, что мое сердце может упасть еще глубже, но оно проваливается куда-то в ледяную пустоту под ребрами.

Это мои «покои»? Они заставят меня жить здесь, с ним?

Он окажется в пределах досягаемости раньше, чем я успею моргнуть, я это знаю. Что-то в Уэстоне — скользкое, ненавязчивое, но неумолимое — пробуждает во мне древний, животный инстинкт самосохранения, тот самый, что заставляет мелких зверьков замирать при виде тени ястреба. Я достаточно прожила, чтобы научиться прислушиваться к этому шепоту. Этот человек — гребаный хищник. Осторожный, расчетливый тип — он никогда не переступал черту там, где это могли заметить, — но я ни на йоту не доверяю ему.

Если я буду жить здесь, я надеюсь, что по крайней мере миссис Уэстон тоже будет здесь. Она законченная стерва, но пусть уж лучше она будет здесь и следит за своим мужем своими маленькими, злыми глазками-бусинками, чем совсем никакого присмотра.

Все эти мысли проносятся в голове за долю секунды. Но затем мое сердце падает так низко, что кажется, вот-вот выскользнет из моих уродливых, государственных кроссовок и упадет на аккуратно уложенную гравием дорожку.

Потому что позади Уэстона стоит Марси.

Марси Уэстон. Самая большая стерва в нашем городе. Возможно, самая большая стерва в любом городе. Она — мой персональный криптонит. Мой заклятый враг. Мой противник и мой антагонист. Все эти слова — лишь жалкие попытки описать простой факт: она законченная, бессердечная сука.

Она расхаживала с видом королевы, снисходительно взирающей на своих подданных, с тех пор как мы были детьми. Мы учились в одном классе, пока в начале этого года она не «перевелась», сопровождая это такой самодовольной ухмылкой, будто ее приняли в чертов Хогвартс или что-то в этом роде.

Теперь я понимаю. Она переехала на базу. Со своим отцом-извращенцем и самодовольной, двуличной матерью, чья жизненная философия сводится к тому, что ничто не имеет цены, если ты не можешь унизить того, у кого этого нет.

У меня есть список причин ненавидеть Марси Уэстон, длиной в жизнь. Есть вещи, за которые я желаю ей медленной и мучительной смерти — и есть моменты, когда я ловлю себя на размышлениях о том, как именно это можно было бы осуществить.

А теперь? Мы будем жить в одном доме.

— Внутрь, — рявкает Уэстон, и его голос не оставляет пространства для раздумий.

Я медлю на пороге, чувствуя, как холодный ветер бьет в спину, подталкивая меня в пасть зверя. Затем делаю шаг. Играй по правилам, Кара. Играй в их игру, притворись сломленной, а потом убирайся с этой проклятой базы и возвращайся на улицы — туда, где хоть есть призрачный шанс на свободу.

Переступить порог этого дома — все равно что шагнуть в глотку. Изысканную, вычищенную до блеска, но от этого не менее зловещую глотку, готовую сомкнуться и проглотить меня целиком.

Уэстон коротким, отрывистым кивком указывает на лестницу. Мое сердце начинает отчаянно колотиться, отдаваясь глухим гулом в ушах. Но Марси уже порхает впереди, ее пятки стучат по деревянным ступеням, так что пока, возможно, я в относительной безопасности.

Уэстон идет прямо за мной — я чувствую его взгляд, прилипший к моей спине, к изгибу поясницы даже сквозь бесформенный комбинезон. Он наблюдает.

Я следую за Марси наверх, в конец длинного, застеленного ковром коридора. Она останавливается у двери, поворачивает ручку и распахивает ее с театральным flourish.

Ты, блин, издеваешься.

Комната — это спальня. Она огромная. И она такого ослепительного, агрессивно-розового цвета, что у меня от боли слезятся глаза. Двуспальная кровать у дальней стены утопает в горках ярко-розовых подушек и пушистых пледов, а на ней, среди всего этого великолепия, восседают — серьезно! — плюшевые мишки и прочие слащавые игрушки. Обои — белые с розовыми розами, узор такой навязчивый и девчачий, что у меня начинает пульсировать в висках.

— Твоя каюта, — объявляет Уэстон, и на его лице расцветает отеческая, липкая улыбка. — Я познакомил тебя с Марси, чтобы она могла присмотреть за тобой, помочь влиться.

Марси издает короткий, высокий хихикающий звук.

Может, дело в этом розовом безумии, а может, в ярости и отчаянии, которые пульсируют у меня в голове, но зрение на мгновение затуманивается. Я «в одной комнате с Марси»? Я буду делить пространство с этой стервой?

Я делаю глубокий, дрожащий вдох, заставляя легкие расшириться. Моргаю, прогоняя черные точки. Оглядываю комнату в поисках своего «места», потому что внутренний голос шепчет, что эта отвратительно-розовая, но безумно удобная на вид кровать — точно не для меня.

И я нахожу. Под единственным окном, затянутым морозным узором, стоит потрепанная походная раскладушка. На ней — тонкое, серое армейское одеяло, сложенное в аккуратный, бездушный прямоугольник. Ни кровать, ни одеяло не сулят ни капли комфорта.

На сиденье раскладушки уже лежит сложенная запасная красная униформа, а сверху — еще одна пара гигантских, бесформенных трусиков и еще один спортивный топ, который даже на вид кажется тесным. Рядом аккуратно разложены зубная щетка, жесткое полотенце и кусок дегтярного мыла.