Чтение онлайн

Уэстон откашливается, привлекая мое внимание. Он почти подпрыгивает на носках от скрытого возбуждения — этому ублюдку нравится этот момент, нравится демонстрировать свою власть.

— Твой обычный распорядок, — начинает он, и его голос звучит как зачитывание приговора. — С начала января ты будешь посещать школу при молодежном центре, как только начнется новый семестр. До тех пор ты будешь работать над подготовкой к крупному мероприятию, которое мы проводим сразу после Рождества. Твои прочие обязанности — по дому. Ты будешь присматривать за домом, особенно за кухней, и выполнять все, что потребуется мне и Марси, пока миссис Уэстон не вернется из своей поездки. После этого приказы ты будешь получать от нее.

Вот оно. Так я и знала. Я — прославленный домашний раб. Что это за средневековый бред? На дворе, блядь, двадцать первый век. По крайней мере, в обычных школах мальчиков заставляют готовить и убирать наравне с девочками…

В памяти всплывает обрывок прошлогоднего новостного сюжета. Министр обороны, румяный и довольный, в программе «Ньюснайт» с энтузиазмом рассказывает о планах на первый учебный год в Йоке. Сначала, мол, принимали только мальчиков — забавно, они думали, с девочками проблем не будет, — но вот теперь открывают и женское отделение. «Нам нужно вернуться к традиционным ценностям в этой стране, — блеял он. — Их упадок — часть общего кризиса с одичавшей молодежью. Мальчики в новом центре будут изучать практические навыки — инженерное дело, электронику, столярку. Девушки — ту же академическую программу, но их практические занятия будут сосредоточены на ведении домашнего хозяйства».

Из-за демографического кризиса, конечно. Я не настолько тупа, даже если власть имущие уверены, что у всех, кому нет восемнадцати, мозг состоит из опилок. Низкая рождаемость, высокая безработица — вот они и хотят загнать женщин обратно на кухню и в детскую, чтобы те рожали солдат и рабочих, освобождая «серьезные» профессии для мужчин.

К черту это. Я могу подключить проводку, поработать дрелью и даже угнать машину не хуже любого парня. Я умею стирать белье так, что оно садится на два размера, и могу испортить любую кастрюлю, за которую возьмусь. Готовить? Я могу разогреть украденную сэндвич на нелегальном костре, и, насколько я понимаю, это единственный кулинарный навык, который мне когда-либо понадобится.

После того как мама ушла, папочка пытался — иногда с помощью ремня, иногда с помощью ледяного презрения — сделать из меня примерную маленькую домохозяйку. Но у него плохо получалось. До самого моего побега.

Марси тем временем наблюдает за мной, и ее ухмылка становится еще шире, еще самодовольнее, пока я осматриваю эту розовую камеру, жалкую раскладушку и уродливую униформу. Ей доставит удовольствие видеть, как я вынуждена носить что-то похожее на окровавленный мешок для трупов, потому что она всегда, в любой ситуации, должна быть самой красивой, самой стильной, самой сияющей. Она не выносит конкуренции. Не то чтобы я могла составить ей конкуренцию — я, Карa МакКейнн, — но у меня такое же хрупкое телосложение, такие же светлые волосы, и для ее болезненного самолюбия этого уже достаточно.

— Уже поздно, — говорит Уэстон, нарушая тишину. — Так что я оставлю вас, девочки, наедине. Марси, обязательно расскажи ей про завтрашний завтрак…

Пока я пытаюсь понять, что он имеет в виду под «расскажи про завтрак» — вряд ли речь о предпочтениях в хлопьях, — Уэстон выходит из комнаты.

Дверь за его спиной тихо, но уверенно щелкает. Этот звук — не громкий хлопок, а мягкий, окончательный щелчок замка — похож на захлопывание клетки.

И выражение на лице Марси меняется. Ее самодовольная ухмылка стирается, как будто ее смахнули ластиком, и на смену приходит другое — знакомое мне до боли, злобное, холодное и абсолютно властное.

— Завтра ты готовишь завтрак, МакКейнн, — говорит она, и ее голос звучит сладко, как яд. — Для меня и папы. И лучше бы он был именно таким, как мы любим. Потому что стоит мне шепнуть словечко о твоем… несотрудничестве, и я точно знаю, что произойдет. Ты мгновенно окажешься в основном женском корпусе Йока.

Черт. Значит, мне придется срочно подтягивать свои навыки ведения домашнего хозяйства, иначе мне конец. Если бы я когда-нибудь подумала, что моя свобода будет зависеть от того, как я взбиваю яйца или поджариваю бекон, я бы, может, и слушала внимательнее на тех проклятых уроках домоводства. И все же. Это кухня. Там будут ножи. И тяжелые чугунные сковороды. Может, я смогу ударить Марси по голове, потом, по акции «два по цене одного», приложу и Уэстона, а затем уберусь отсюда к чертовой матери. Потому что если меня отправят в основной корпус Йока — мне точно конец. Год, как минимум, за решеткой. А кто знает, не придумают ли они потом новый предлог, чтобы продержать меня там дольше? Я не вижу себя образцовой, исправившейся заключенной.

— В постель, — резко бросает Марси, обрывая мои мысли.

Она уже начинает раздеваться, стягивая с себя обтягивающий топ и короткую юбку. Она стоит ко мне спиной, как будто я буду подглядывать за ней, выискивая изъяны. Какой шанс.

Я перебираю небольшую стопку уродливой одежды на раскладушке. Под запасной униформой лежит ночная рубашка — длинная, белая, еще более безликая и отвратительная, чем комбинезон. Даже пижаму мне не удосужились выдать. Наверное, потому что в ночной рубашке сложнее бежать, сложнее перелезать через заборы с колючей проволокой.

Я поворачиваюсь к стене и быстро переодеваюсь. Ванная комната находится прямо за спальней — конечно, у принцессы Марси Уэстон есть собственная ванная — и я иду туда, чтобы почистить зубы жесткой щеткой под ледяной водой. Затем возвращаюсь и забираюсь на раскладушку. Она такая же колючая и шаткая, как и выглядит, и скрипит при малейшем движении. Она, наверное, заскрипит, даже если я просто вздохну.

Полагаю, о дрочке тоже не может быть и речи.

Марси щелкает выключателем, и комната погружается в темноту, нарушаемую лишь призрачным светом уличного фонаря за окном. Я лежу на спине, стиснув зубы, отчаянно борясь со слезами, которые жгут глаза и стучатся в горло.

Ты в полной, беспросветной жопе, Кара МакКейнн, думаю я, глядя в потолок, утопающий в тенях. Ты в такой жопе, что даже не представляешь.

###

Я ДУМАЛА, ЧТО Я В ЖОПЕ?

Я могла бы горько рассмеяться над тем, как сильно я недооценивал ситуацию в ту первую ночь, потому что уже на следующий день я поняла — я оказалась в жопе куда более глубокой, темной и вонючей.

Я на кухне в семь утра, вожусь со сковородками, ингредиентами и газовой плитой, которая напрочь отказывается зажигаться с первого раза.

Как и следовало ожидать, Марси требует омлет. Уэстон хочет яичницу с хрустящим беконом. И оба они хотят много горячих, подрумяненных тостов с маслом.

Первый этап утреннего рабства оказывается самым простым, или, по крайней мере, выполнимым. Холодильник полон — так что апельсиновый сок и молоко на стол попадают без проблем. Тарелки, чашки и столовые приборы я нахожу в шкафу и ящике — тоже не высшая математика.

Но я никогда в жизни не пользовалась одной из этих навороченных кофеварок — для нее нужны целые зерна, черт возьми, а не ложка растворимой гадости, — и у меня уходит целая вечность, чтобы понять, как она работает. Я рассыпаю кофейные зерна по столешнице, проливаю воду, так что к тому моменту, как я начинаю жарить бекон для Уэстона, кухня напоминает зону боевых действий.

Омлет для Марси — это… не омлет. Это жалкая, серая, резиновая лепешка, внутри которой сырые, склизкие грибы, которые она так настойчиво требовала.

Тост подгорает. Запах гари заполняет кухню. Срабатывает пожарная сигнализация, пронзительный визг разрывает утреннюю тишину.

К тому времени, как с этим кошмаром покончено — Уэстон все это время ворчал и бросал на меня убийственные взгляды, — и я наконец расставляю все на столе, я чувствую себя так, будто провела шесть раундов в ринге с тяжеловесом.