Чтение онлайн

Его наручный коммуникатор издает резкий, электронный звук входящего вызова. Он хмурится, спрыгивает со сцены по маленькой лестнице и направляется к центральному проходу в зрительном зале, что-то бормоча в передатчик. Думаю, он разговаривает с полковником, судя по внезапно подобострастному тону.

Это значит, что он стоит к нам спиной. И его внимание полностью поглощено разговором.

Я действую мгновенно, не раздумывая.

Я бросаюсь вперед и хватаю МакКейнн за плечи, резко разворачивая ее к себе. Прижимаю ее к холодной, бетонной стене за кулисами. Кладу одну руку ей на горло — не сдавливая, но так, чтобы она почувствовала давление, угрозу. Точно так же, как я поступил с Фентоном… но с ней это в тысячу раз приятнее.

Другой рукой я зажимаю ей рот, прижимая ее голову к стене, лишая возможности крикнуть. Пальцы впиваются в ее кожу.

Я держу ее так, не говоря ни слова. Просто смотрю глубоко в ее глаза, в эти зеленовато-карие глаза, полные сейчас чистого, животного ужаса. Я вкладываю в этот взгляд все — всю свою ненависть, все обещания мести, всю уверенность в том, что я ее уничтожу. У нее темные глаза, почти как у меня, но с зелеными крапинками. Сейчас я этого почти не замечаю. Я просто наслаждаюсь картиной. Наслаждаюсь тем, как она напугана, как паникует, как полностью принадлежит мне в этот момент.

Идеально.

И что это? Проблеск? Искра неповиновения в этом море страха? Она думает о том, чтобы дать отпор? Укусить мою ладонь? Ткнуть меня чем-нибудь?

Ни за что.

— Мне нужно с тобой поговорить, — шепчу я. Мои губы в сантиметре от ее уха. Я чувствую, как шевелятся ее губы под моей ладонью, когда она пытается что-то сказать, протестовать.

Ничего не выходит. И меня это вполне устраивает.

— Тссс! — резкий, предупреждающий шепот доносится от Джеза.

Я отпускаю МакКейнн так же быстро, как и схватил, и через пару секунд уже нахожусь на противоположном конце сцены, делая вид, что проверяю крепление гирлянды. Уэстон неуклюже поднимается обратно на сцену, заканчивая разговор.

Когда я бросаю взгляд на МакКейнн, она присела на корточки, возится со шнурками своих кроссовок, притворяясь, что развязала их, чтобы выиграть несколько драгоценных секунд, чтобы скрыть дрожь в руках и выровнять дыхание.

Мой мозг работает со скоростью пулеметной очереди. Она бы так не поступила, будь она просто подругой Марси на какой-нибудь дурацкой ночевке. Она бы завопила, закричала, указала на меня пальцем, и Уэстон уже орал бы о том, как большой плохой заключенный напал на его драгоценную гостью.

Но она этого не сделала.

А это значит, что мои первые догадки были верны. Она такая же пленница, как и я. У нее свои причины молчать.

И это делает мою работу по ее уничтожению чертовски, восхитительно легкой.

Ник

— Так что у тебя с этой панкушкой?

Джез снова крутится вокруг меня, как назойливая, жужжащая муха, от которой нет спасения. Первый рабочий день подходит к концу, и все двенадцать человек из команды стоят в общей душевой. Остальные обитатели нашего крыла Йока уже отбывают свой вечерний отдых, но нас, «рабочую деталь», сочли слишком грязными, слишком пропахшими потом и уличной пылью, чтобы допустить к основному потоку. Поэтому нас загнали сюда — отмыть, переодеть, стереть с кожи следы относительной свободы. Один из семнадцатилетних «префектов» — так их величают солдаты, я же называю их придурками с поблажками — хмуро наблюдает за нами из дальнего угла, его глаза блуждают по голым телам с выражением скучающей власти.

Я расстегиваю пуговицы на синем комбинезоне и позволяю грубой ткани соскользнуть с плеч, упасть на влажный кафельный пол. Затем стягиваю с себя нижнее белье — здесь это не боксеры, а дешевые, серые трусы, сидящие как мешок, — и сбрасываю их в ту же кучу. Я направляюсь к свободной кабинке, чувствуя на спине взгляд Джеза.

— Кертис! — шипит он, следуя за мной. Вода уже хлещет вокруг, заглушая его голос для остальных. — Что у тебя с этой панковской цыпочкой?

— С какой панковской цыпочкой? — бросаю я через плечо, включая ледяную воду. Она бьет по коже, заставляя вздрогнуть, смывая грязь, но не гнев.

Не знаю, зачем я его дразню. Отчасти — чтобы подразнить, увидеть, как он заведется. Но есть в этом и что-то другое, смутное и неосознанное, что я пока не готов обдумать.

Я не хочу о ней говорить. Не могу пока что избить ее до полусмерти, как она того заслуживает — мне светит дополнительный срок, хотя и ясно, что Уэстон ее терпеть не может, и ему, вероятно, все равно. Но это не в моих правилах. Я не мой отец. Я уничтожу ее, но не его методами. Медленнее. Точно.

Но то, что Уэстон ее ненавидит — это факт. Видно по тому, как он на нее смотрит — будто видит что-то гнилое, неприятное. Он знал ее и раньше. Этим можно воспользоваться. Когда-нибудь.

А пока, пока у меня нет четкого плана, я не хочу тратить на нее ни слова, ни мысли. Она должна оставаться призраком в моей голове, мишенью, а не темой для болтовни.

— Та цыпочка с синими кончиками волос! — настаивает Джез, его голос пробивается сквозь шум воды. — В чем дело? Ты ее трахнул, что ли?

— Прекрати болтать! — раздается грубый окрик префекта из глубины помещения.

Мне не приходится самому посылать Джеза, и в этом есть своя ирония. Но из-за этой отсрочки Джез, словно собака, вцепившаяся в кость, возвращается к вопросу о МакКейнн снова и снова.

Правила запрещают разговоры в коридорах, душевых, столовой, на спортивной площадке — везде, кроме комнаты отдыха и бараков. Но Джез умудряется задать свой вопрос раз пять-шесть: пока мы идем из душа в общую спальню, чтобы надеть чистую форму; пока строем идем в столовую за ужином — безвкусной баландой с кусочками чего-то, что должно было быть мясом; пока маршируем на вечернюю прогулку по промерзлому плацу.

Впервые, наверное, со дня прибытия, я свято блюду правила тишины. Потому что я должен остаться в этой рабочей команде. Потому я просто игнорирую его, раз за разом, пока он не начинает сходить с ума от любопытства и досады. Двойной удар, Джез. Заткнись, черт возьми.

Позже, уже в бараке, я слегка смягчаюсь. Совсем чуть-чуть. И только потому, что уши Фредди-Придурка на другом конце зала практически хлопают от напряжения, пытаясь уловить наш шепот. Единственный способ заставить Джеза замолчать — дать ему кроху. Я мог бы прижать его к стене, зажать ему рот, заставить замолчать силой — но, как я уже сказал, я останусь в этой команде, даже если это меня убьет. Я и так собирался это сделать, а теперь, когда я знаю, что МакКейнн здесь… это стало личным делом чести.

Я жду, пока сниму форму, аккуратно сложу ее — армейская привычка, въевшаяся в подкорку, — и положу на полку у изножья койки. Жду, пока возьму зубную щетку и пасту, потому что Фредди-Придурок все еще будет околачиваться в основном зале, и никто не услышит, что я скажу Джезу в тесной, пахнущей плесенью умывальной.

Как и ожидалось, Джез следует за мной по пятам.

— Я никому не скажу, — шепчет он, его лицо в полумраке кажется бледным и жадным.

— Отстань, Джез, — шиплю я, выдавливая полоску пасты на щетину. — Она училась со мной в школе, ясно? Из-за нее и еще пары сучек я здесь и оказался. И она, блядь, об этом пожалеет.