Чтение онлайн

Я фантазирую о том, как сведу Марси на настоящий ринг, пока отдраиваю кухонные столы от жира и размышляю, могу ли я что-то себе взять из еды или это будет расценено как воровство и неповиновение.

Марси брезгливо отодвигает свою тарелку с омлетом, глядя на него так, словно я подала ей на завтрак собачье дерьмо, аккуратно выложенное на фарфор. Не сказав ни слова, она отодвигает стул и резко выходит из комнаты, ее каблуки цокают по полу с демонстративным презрением.

Скатертью дорога.

Но уже через минуту все мои мысли занимает нечто другое, куда более страшное. Это всего лишь мое первое утро в этой дыре, а моя дерьмовая жизнь уже готова превратиться в кромешный ад.

Уэстон объявляет, что сегодня у нас «задание»: мы помогаем в каком-то крупном проекте по благоустройству базы для важного мероприятия, которое пройдет здесь сразу после Рождества. Нам будут помогать заключенные из мужской части Йока, а мы с Марси — им ассистируем.

Наверное, только подбадривать и подавать инструменты, если я правильно понимаю намерения Уэстона.

Мне уже все равно, в чем заключаются мои «обязанности». И мне плевать на это важное событие. Все, что меня волнует сейчас, — это притворяться. Притворяться, что я прозрела, что взялась за ум, что я готова быть хорошей, послушной девочкой… чтобы меня поскорее вернули под опеку папочки, пусть даже это будет просто смена одной тюрьмы на другую.

Поэтому я замораживаю свое лицо в бесстрастной маске, держу тело напряженным, собранным. Я не реагирую ни на какие подколки, ни на какое дерьмо, которое они будут лить на меня.

И вот тогда я вижу его.

Ник Кертис.

Он — одна из главных причин, по которой я сбежала тогда. Убежала подальше от своего дома, своей старой школы и всего, что было с ними связано.

Ник Кертис охотится за мной. И поскольку он — Ник Кертис, он не остановится, пока не получит свое, пока не отомстит. Я даже не хочу думать, что это значит на самом деле, потому что любой, кто хоть как-то перешел дорогу Нику Кертису, очень быстро и очень горько об этом пожалел.

Я допускала, что он может быть в Йоке, но не хотела в это верить. Если бы был хоть малейший шанс, что Ник Кертис сможет добраться до меня без лишних свидетелей, я сделала бы все, чтобы он меня не нашел.

И вот он здесь. В нескольких шагах от меня.

Я еще более мертва, чем думала.

Я должна выбраться отсюда. Прямо сейчас. Я могу погибнуть при попытке, но мне уже плевать.

Потому что если я останусь, меня убьют. Это не метафора.

Ник

Не думаю, что она об этом догадывается, но Кара МакКейнн прочно занимает первое место в моем личном, черном как смоль, списке. С самого момента, когда меня бросили в эту яму. Она и Сандра Чемберс, но особенно — она.

Это ее суровое, заостренное личико с презрительной усмешкой является мне, когда я закрываю глаза. Это первое, что я вижу в полусне перед пробуждением, и образ, который преследует меня весь день, пока я тащусь на утреннюю поверку, на занятия, в столовую, в комнату отдыха, в барак. Снова и снова.

Она и ее гребаный маленький шабаш, который привел солдат прямо ко мне.

Может, она и знает. Потому что она явно, до дрожи в коленках, нервничает, когда ее взгляд скользит по нашей шеренге.

Она узнает меня мгновенно; я вижу, как ее дыхание замирает, как она замирает на месте на долю секунды.

Она смотрит мне прямо в глаза.

Большая ошибка, Кара, черт тебя дери, МакКейнн.

Я смотрю ей прямо в глаза, не отводя взгляда, не моргая, будто она — центр всей вселенной, ось, вокруг которой вращается мой мир.

Так оно и есть, но не в том смысле, в каком подумали бы Джез или кто-нибудь еще из моих сокамерников.

Она пытается выдержать этот взгляд, ее челюсть напряжена, но я легко ее превосхожу — годы злобы и практики смотрят сквозь меня. Она отводит глаза первой.

Я не отвожу взгляда.

Потому что я знаю — она оглянется. Маленькая сучка никогда не знала, что для нее лучше. И она оглядывается. Быстро, украдкой, нервно скользя взглядом по моему лицу, как будто я большой, злой волк, который вот-вот ее сожрет.

Я ухмыляюсь ей.

Широкий, волчий, неприкрыто-угрожающий оскал.

Я хочу, чтобы эта ухмылка кричала: «Я не забыл тебя, Кара, мать твою, МакКейнн. Я никогда тебя не забуду. И я приду за тобой. И ты, черт возьми, тоже никогда меня не забудешь».

Думаю, моя ухмылка говорит все, что нужно, потому что на этот раз, когда она резко выдыхает и снова опускает взгляд, она уже не поднимает его.

Но я могу ухмыльнуться про себя. И я ухмыляюсь. Это первая искренняя, не лишенная злого удовольствия улыбка с тех пор, как меня сюда бросили.

Жизнь в Йоке внезапно стала чертовски интереснее.

Кара

Марси направляется к шеренге парней и к патрульным, которые стоят рядом, наблюдая за ними. Она идет, покачивая бедрами и задницей так явно и нарочито, будто участвует в отборе на «Остров любви», а не в рабочей команде на тюремной базе.

Уэстон бросает на меня сердитый, нетерпеливый взгляд, и я, покорно опустив голову, следую за ней. Мои ноги кажутся ватными, я почти не чувствую их, пока ковыляю к группе.

А что я чувствую — так это жгучий, как удар тока, взгляд Ника Кертиса. Он ощущается на коже даже сквозь ткань комбинезона. Солнце только поднимается над горизонтом, бросая длинные синие тени, иней на траве хрустит под ногами.

Он заметил меня. Конечно, заметил.

Я поднимаю глаза и смотрю на него, пытаясь прочесть его настроение. Может, он забыл? Может, здесь, в этой тюрьме, из него выбили всю дурь, всю ярость, всю ту опасность, что исходила от него раньше?

Его взгляд говорит мне, что ни то, ни другое не может быть правдой. Его глаза прищурены, потемнели, стали похожи на куски обсидиана, и в них читается холодный, расчетливый анализ. Он прикидывает, оценивает, решает — насколько жестоким будет его следующий шаг.

Я быстро отвожу взгляд, но ощущение опасности, исходящее от него, остается в воздухе, как запах озона перед грозой. От него всегда веяло угрозой, с того самого дня, как он в прошлом году впервые вошел в нашу школу — весь в татуировках, с длинными, темными волосами и репутацией, которая шла впереди него на несколько кварталов. Его выгнали из предыдущей школы. Я не знаю, как Йоку так долго удавалось обходиться без него в числе первых «клиентов». Наверное, потому что он всегда балансировал на самой грани, но никогда не переступал ее. По крайней мере, не тогда, когда за ним могли наблюдать.