Чтение онлайн

— Стойте! — выкрикнул Джон, как он надеялся, не совсем слабым голосом. — Будьте милосердны. Дайте ей хоть проститься. Позвольте попрощаться со своим сыном.

Эвин уставилась на Джона. Ни усталость, ни боль не могли скрыть ее удивления. Что за игру он ведет?

Дудочник кивнул и жестоко улыбнулся, словно почувствовав возможность продлить пытку.

— Последнее прости ребенку, — произнес он. — Пусть не говорят, что я не милосерден — до определенной степени.

Он сделал знак рукой, и Стефан повернулся на пятках и снова встал над распростертой на песке матерью.

Джон всеми силами старался казаться спокойным и придать голосу твердость.

— Эвин, — сказал он, — прими милость Дудочника. Попрощайся с сыном. Скажи ему «прощай»... и подари последний поцелуй.

«Пожалуйста, — думал Джон. — Пожалуйста, Эвин. Пойми. Разгляди связь. Ради всех нас, прочитай это в моих глазах и пойми, что ты должна сделать.»

Эвин поняла.

Она взглянула на Дудочника, изобразив молящую и уже скорбящую мать, которая нуждается лишь в одном, жаждет одного.

— Могу я подарить сыну поцелуй? — спросила она.

Дудочник приосанился, заслышав жалобные, почти отчаянные нотки в ее голосе.

— Да, — прошептал он. — Раз такое дело, и ты в последний раз видишь сына, я разрешаю поцелуй.

Эвин слегка склонила голову, благодаря за проявленное милосердие. Покачнувшись, она встала на ноги, слабая от потери крови, и медленно, превозмогая боль, шагнула к сыну.

Стефан равнодушно смотрел на мать, скрестив на груди руки. Взгляд его не был мертв, он просто не отражал никаких чувств. Не было искры, только цель. Человек без души, и пустота в его глазах выдавала это. И через считанные минуты хозяин мальчика собирался использовать его, чтобы разжечь пожар, который поглотит весь мир.

Эвин подавила рыдание.

Она подалась ближе, будто бы для того, чтобы поцеловать Стефана в щеку, — а затем, пряча движение покалеченной левой рукой, правой она быстро вытащила что-то из кармана.

Эвин поцеловала сына и в тот же самый миг вложила ему в ладонь маленький серебряный наперсток.

На мгновение показалось, что ничего не происходит. А потом глаза Стефана распахнулись и он вздрогнул.

Дудочник прищурился. Творилось явно что-то не то.

Эвин смотрела, как мириады эмоций пронеслись по лицу сына, у него вырвался тихий стон, как от боли. А потом взгляд Стефана прояснился. Глаза расширились, взгляд сфокусировался и стал прежним.

И сын Эвин улыбнулся матери.

— Матушка, — тихо сказал он, — ты же знаешь, я не люблю, когда меня целуют на глазах у подданных.

Дудочник зарычал и снова схватился за флейту.

Прежде чем Эвин сумела сделать хоть одно движение, Стефан закрыл ее собой и на развороте метнул в Дудочника длинный нож.

Лезвие угодило последнему в горло до того, как он начал играть, и Дудочник испустил удушливый крик.

Раздался удар грома, небо содрогнулось. Фигура Дудочника взорвалась обрывками тьмы.

Ведомый тенью, которая разыскала его и привязалась к нему, Джек направил «Индиговый дракон» над последним из Бродяжьих островов в шестой и последний район Подмира, к последнему острову.

Девятый круг, если верить Данте. Центр ада. Явно не то место, куда отправляются по собственной воле. Но Джек отправился, не потому, что тень его заставила, а потому, что считал, что ей это нужно. Тени нужна была помощь, и она нашла его. Не одного из взрослых. Джека. Юного Джека. Тень доверилась ему, и он не мог предать ее доверие.

В это трудно было поверить, но девятый остров был маленьким и непримечательным. На нем и было-то всего несколько чахлых деревьев и нагромождение камней, напоминавшее не то пирамиду, не то вход в пещеру.

Джек накренил корабль, крутанул штурвал и устремился к острову.

Лоскутки тьмы, составлявшие тело Дудочника, представляли собой тысячи и тысячи сверчков, которые попрятались в трещинах и под камнями, чтобы уйти от света. А то, что скрывалось за ними, никуда не делось.

Это была тень. Всего лишь тень.

Когда тело было уничтожено, флейта упала наземь и треснула. Починить ее было бы трудно — а то, что последовало за расколом флейты, произошло стремительно и не вызвало удивления.

Дети стали пробуждаться.

Долгое заклятие, во власти которого они находились, теперь спало.

Когда детские глаза прояснились, они снова стали собой. Те, кто был вооружен, побросали оружие. Те, у кого были друзья, узнали их и обняли — и это было радостное и грустное воссоединение, поскольку для некоторых детей в разлуке с друзьями прошло всего несколько дней. Для других — целые годы.

Даже Бертон зарыдал, когда его дочь упала на колени рядом с ним и обняла отца.

— Ах, моя Лилит, моя детка-Лили, — воскликнул он. — Я так по тебе скучал.

— И я по тебе, папочка, — ответила девочка.

Тень зашипела и взвилась в небо.

— Может, вам и удалось уничтожить мое тело, — прошипел бывший Дудочник, и слова его разлетались, словно ядовитый дым. — Но я пришел сюда не один.

Хью Железный и Уильям Боров, наполовину Заводные Пропавшие Мальчишки, все еще находились под действием какого-то внушения. Уничтожение панфлейты с виду никак на них не повлияло. Они быстро приблизились к «Красному дракону» и сняли с палубы несколько булыжников, которые и уложили один к другому, соорудив подобие дорожки, ведущей от корабля к тому пятачку земли, где висела тень Дудочника.

И тогда последний пассажир спокойно перебрался через борт «Красного дракона» и, старательно ступая только по камням, пошел навстречу потрясенным друзьям.

Это был Дедал.

— Ты дал слово, что дети не пострадают, — обратился изобретатель к тени.

— И никто не пострадал, — прошипела та в ответ. — Пока. Ты сказал, что приведешь ко мне всех Хранителей детьми, и все же, когда я добрался сюда, они все были взрослыми.

— Они не стали смотреть в Колодец, — ответил Дедал. — Только один, Джек, а его я здесь не вижу.

— Один — это не трое, Дедал, — сказала тень. — Будь они детьми, я мог бы подчинить их панфлейтой и покончить с этим.

Лора Липучка радостно вскрикнула и подбежала обнять Дедала, не понимая, что на самом деле происходит. Чарльз перехватил девочку и прижал к себе.

— Что это? — воскликнула Эвин. — Что ты натворил, Дедал? С кем связался?

— Он с самого начала был против нас, — сказал Джон. — Вот почему он хотел, чтобы мы все заглянули в Колодец, и вот почему в «Истории» не хватает последних страниц. Это была ловушка.