Чтение онлайн

Татаринъ находитъ это вполн естественнымъ: эмиръ бухарскій вдь не царь. Однако, онъ все-таки, господствуетъ надъ большой, извстной страной съ милліонами жителей, сказали мы. Да, но царь господствуетъ и надъ нимъ, царь властелинъ многихъ земель и ста двадцати милліоновъ людей.

Я безкорыстнйшимъ образомъ защищалъ эмира бухарскаго, но татаринъ твердо держался за царя.

Мы сгорали отъ желанія какъ-нибудь взглянуть на этого настоящаго восточнаго владыку и совершили путешествіе къ единственному вагону перваго класса, чтобы, если возможно, хоть на мигъ увидть его; но намъ не посчастливилось. Наконецъ, мы были уже недалеко отъ Тифлиса, а все еще не удалось увидть эмира бухарскаго. Я ршился поэтому войти въ первый классъ, чтобы добиться своего.

У дверей нтъ стражи, а такъ какъ вс вагоны проходные, то я безпрепятственно дохожу туда. Я заглядываю во вс купэ перваго класса, но не нахожу ни одного человка, похожаго на эмира. Только европейцы въ блыхъ шемизеткахъ сидятъ тамъ и сямъ по диванамъ. Тогда я иду дальше, вхожу въ третій классъ; тамъ также сидитъ множество мужчинъ, женщинъ и дтей на деревянныхъ скамьяхъ, но ни одинъ не выглядитъ принадлежащимъ къ свит эмира.

Татаринъ надулъ меня!

Я пробираюсь назадъ черезъ вс вагоны; на длинномъ своемъ пути я слышу вдругъ, какъ поздъ свиститъ, възжая въ Тифлисъ. Я дохожу до своего вагона, въ ту самую минуту, какъ поздъ останавливается. Оба паломника складываютъ свои матрацы и мшки; татаринъ исчезъ.

Безъ всякаго сомннія татаринъ выдумалъ всю исторію съ эмиромъ бухарскимъ. Такимъ образомъ, пропала для насъ возможность видть и второго восточнаго властелина, если считать также и хана въ Баку.

Теперь стало намъ также ясно, почему оба паломника бгали постоянно съ переднему вагону: они хотли свершить свой молитвенный обрядъ и избирали для этой цли самый малолюдный изъ вагоновъ, гд не смотрли изъ оконъ люди.

Паломники? Кто знаетъ, были ли то паломники; можетъ быть, проклятый татаринъ выдумалъ и это. Еслибъ мн только поймать этого молодца, я бы собственноручно раздлался съ нимъ! Я желалъ бы только знать, къ чему устроилъ онъ съ нами такую продлку? Вроятно, лишь для того, чтобы часокъ-другой потшить собя самого. Я читалъ, что жители востока любятъ устраивать самыя дурацкія шутки съ путешествующими «англичанами» и катаются потомъ со смха, когда он имъ удаются. Говоря откровенно, вовсе не такъ и страшно, что жители востока нсколько безжалостно относятся къ любопытству и навязчивости сверянъ. Сами они считаютъ ниже своего достоинства чему-либо хоть мало-мальски удивляться, а мы глаземъ на каждую замчательную вещь, показываемъ ее другъ другъ и испускаемъ крики изумленія. Я видлъ разъ въ Париж араба. Онъ шелъ по улицамъ въ своей блой, разввающейся одежд, а парижане, этотъ смшной, взбалмошный народъ, были, натурально, въ конецъ поражены его страннымъ видомъ. Но арабъ спокойно шелъ своей дорогой.

Татаринъ, ты былъ правъ, давши намъ этотъ маленькій урокъ!

Но мн хотлось выяснить, дйствительно ли мы хали съ паломниками, или нтъ. Я становлюсь передъ бухарцемъ въ блой одежд, дотрагиваюсь пальцемъ до его груди, показываю затмъ на югъ и спрашиваю:

Медина?

Этого онъ не понимаетъ.

Я ищу въ своемъ словар и нахожу имя на арабскомъ язык. Тогда лицо его проясняется, человкъ въ сромъ кафтан подходитъ также, и оба, указывая на себя, киваютъ, показываютъ на югъ и говорятъ:

Medinet el Nabi, Om el Kora, Medina и Mekka.

Я снялъ шапку и поклонился нимъ. Этимъ пріобрлъ я ихъ уваженіе, хотя ни единымъ словомъ не могъ пожелать имъ счастливаго пути.

Я отправляюсь одинъ въ Тифлисскій банкъ получить деньги и общаюсь вернуться, какъ можно скоре. Но въ банк мн говорятъ, что еще слишкомъ рано, и занимающійся этими длами чиновникъ приходитъ не ране десяти часовъ; мн нужно подождать. Такимъ образомъ, я брожу по городу, разглядывая людей и выставки на окнахъ, покупаю фотографическіе снимки. Между прочимъ, покупаю я и эмира бухарскаго, снятаго вмст со своимъ первымъ министромъ. Солнце быстро поднимается на неб, и скоро становится жарко; утро прекрасное, птички громко распваютъ въ парк. Когда часы мои показываютъ десять, я снова отправляюсь въ банкъ, разыскиваю нужное мн отдленіе и нужнаго чиновника и подаю ему свой аккредитивъ. Я стою у прилавка, сдвинувъ отъ жары шляпу на затылокъ.

Мн посылается приказаніе отъ имени директора снять шляпу. Я гляжу въ ту сторону, гд сидитъ татаринъ, отдающій мн такое приказаніе, — я вижу того самаго человка, который такъ нагло надулъ меня эмиромъ бухарскимъ. Когда я обращаю къ нему свои взоры, то онъ даетъ мн понять посредствомъ отчаянныхъ жестовъ и гримасъ, что я долженъ обнажить голову.

Тутъ мн вдругъ начинаетъ казаться, что надменный татаринъ не иметъ никакого права длать мн дальнйшія замчанія, наоборотъ, во мн съ новой силой просыпается желаніе проучить его. Помимо того, я видлъ тотчасъ же при вход въ банкъ множество татаръ, грузинъ и русскихъ офицеровъ, сидвшихъ съ покрытой головой; почему же я долженъ былъ снять шляпу? Чтобы заставить директора подойти ко мн, я весьма насмшливо снимаю шляпу, низко кланяюсь и затмъ вновь надваю ее. Кром того, я еще раза два отдаю ему поклонъ чуть не до земли, чтобы отмтить мое глубокое почтеніе. Служащіе кругомъ начинаютъ пересмиваться и директоръ стремительно поднялся со своего стула и направился ко мн. Разв я не видлъ, что у него въ карман есть револьверъ? Подобному человку я осмливался сопротивляться? Однако, уже подходя ко мн, онъ понемножку терялъ свою увренность, а когда подошелъ совсмъ близко, то сказалъ мн весьма любезно, что здсь заведено снимать шляпу при вход въ домъ. На это онъ до извстной степени имлъ право, и разъ онъ ставилъ вопросъ на эту почву, у меня пропадало желаніе проучить его, а втайн я даже радовался, что могу отказаться отъ этого. Но я сказалъ ему, что я вовсе не нуждаюсь въ его урокахъ, здсь онъ къ моимъ услугамъ, я оказалъ ему честь, взявши аккредитивъ на его дрянной банкъ. Въ конц-концовъ, онъ совсмъ смягчился и попросилъ меня садиться.

Ахъ ты, татаринъ! Ему, вроятно, хотлось продлить свою шутку надъ «англичаниномъ». Когда же шутка не удалась, онъ тотчасъ же сдался на капитуляцію. Онъ даже не полагался на силу своего револьвера, вещички, которой въ Европ платятъ дань уваженія; онъ сдался безпрекословно. Его чувство собственнаго превосходства не было, такимъ образомъ, врожденнымъ, а только заученнымъ, навязаннымъ; то была просто европейская деморализація. Очень вроятно, что онъ научился въ какой-нибудь европейской банкирской контор держать себя въ банк надменно и чопорно. Банкъ — не лавка: долой шляпу. Вотъ всть, откуда первоначально появилась эта важность; вроятне всего, вслдствіе преклоненія передъ золотомъ и деньгами. Входя въ банкъ, обыкновенно прочитаешь впередъ вс вывски надъ окошечками, чтобы знать, куда нужно обратиться. Однако, подойдя къ нужному окошку, почти непремнно услышишь, что нужно обратиться къ окошку «какъ разъ напротивъ»; тогда-то предстоитъ задача разыскать между всми окошками «какъ разъ напротивъ» именно то, въ которомъ нуждаешься. Отдаешь, наконецъ, свою милую маленькую бумажку, свой чекъ, который долженъ бы вызвать уваженіе, его заносятъ въ книги и отсылаютъ васъ ко второму и третьему окошку, гд его снова заносятъ въ книги, что-то записываютъ, а въ конц-концовъ, кліентъ долженъ самъ отыскать то отдленіе, гд онъ будетъ, наконецъ, имть счастье получить свои деньги. Среди всхъ этихъ важныхъ особъ и сановниковъ кліентъ чувствуетъ себя, совершенно, какъ проситель; уже у перваго окошечка, откуда его посылаютъ къ окошечку «какъ разъ напротивъ», онъ замчаетъ по тону, какъ много онъ причиняетъ затрудненій. И при всемъ этомъ вся эта процедура тянется съ такой убійственной медленностью, какъ ни въ одномъ другомъ, подобномъ ему, торговомъ дл.

Насколько было бы пріятне смотрть на банкъ, какъ на лавку, гд совершается купля и продажа! Если бы служащіе въ банк были просто приказчиками, конторщиками, какъ въ другихъ лавкахъ! Но осмлься-ка только кто-либо предложить подобную вещь! Что, если бы банки хоть немножко поучились бы у почтоваго вдомства? Почтовое вдомство иметъ дло съ суммами и цнностями, въ тысячу разъ большими, чмъ банки, однако не творитъ столькихъ глупостей. Пишешь свое имя на бумажк, отдаешь записочку и получаешь свое денежное письмо.

Я не знаю боле пріятнаго и легкаго способа получать деньги, какъ по почт. Деньги эти приходятъ рано поутру, раньше еще, чмъ встанешь съ постели, он пробуждаютъ насъ отъ сна, словно сваливаются съ неба. И вс непріятныя ночныя сновиднія, въ род того, что явились описывать вашу мебель, исчезаютъ, какъ дымъ.

Мы цлыми часами бродимъ по Тифлису, идемъ въ азіатскій кварталъ и глаземъ на мастеровъ по металлу, на ковры и на людей въ чалмахъ. Время летитъ. Когда я наконецъ, прихожу въ почтовую контору, чтобы отослать консулу Хагелину его сто рублей, то уже слишкомъ поздно. Отдленіе, гд принимаютъ денежныя письма, закрыто. Мы снова получили такимъ образомъ отличный предлогъ постить еще разъ нашъ азіатскій кварталъ.

Вечеромъ, однако, мы пришли къ убжденію, что еще не можемъ со спокойнымъ сердцемъ покинуть Кавказъ. Мы были теперь снова въ Тифлис, нужно же было посмотрть также и западныя страны: Грузію, Гурію. — На другой день, посл полудня, мы уже сидли въ позд, отправлявшемся въ Батумъ, на Черномъ мор.

Нельзя сказать, чтобы можно было хорошо разсмотрть страну изъ окошка вагона. Если бы было у насъ время и деньги, то мы сдлали бы это путешествіе на лошадяхъ съ большими уклоненіями въ сторону, по боковымъ долинамъ. Теперь же мы были вынуждены любоваться на ландшафты, по которымъ проносились, изъ окошка вагоннаго купэ, и наблюдать лишь людей, путешествующихъ съ нами вмст, во всякомъ случа — этого было даже боле, чмъ достаточно. Мы демъ часъ за часомъ, и мстность кругомъ пустынна; однако, мало-по-малу она мняется, и, въ конц-концовъ, мы демъ по одной изъ роскошнйшихъ мстностей Кавказа. Растительность такъ богата, какъ я нигд не видывалъ. Лса кажутся непроходимыми, а когда мы останавливаемся на одной станціи и можемъ лучше разглядть, то длаемъ открытіе, что они вс обвиты вьющимися растеніями. Здсь растутъ каштаны, грецкіе орхи и дубы, мелколсье состоитъ изъ кустовъ оршника. Между лсами разстилаются равнины, засаженныя кукурузою, виноградомъ и всякими фруктовыми деревьями, все это стоитъ и зретъ на солнц, растетъ и поспваетъ на стебляхъ, пахнетъ яблоками. Мы смотримъ изъ окна на несравненную, Богомъ благословенную страну, — она такъ богата и прекрасна, и намъ суждено было увидть ее. Луна взошла еще ране захода солнца, проглянули цлые рои звздъ, и поздъ скользитъ надъ землей, весь облитый серебрянымъ сіяніемъ.

Мы видимъ теперь лишь смутныя очертанія, но и очертанія прекрасны. Силуэты холмовъ, горъ и долинъ проносятся передъ нами. Здсь и тамъ мерцаетъ въ деревушк огонекъ, похожій на каплю крови въ этомъ мор бловатаго сіянія. Тихъ и тепелъ длинный вечеръ, тиха и тепла ночь.

Повидимому, здсь выпадаетъ обильная роса, перчатки мои прилипаютъ къ рукамъ, а моя желтая шелковая куртка темнетъ отъ сырости. Лихорадка гонитъ меня съ площадки.

Но въ скучномъ купэ едва можно сидть, кром того, освщеніе плохо, а старая газета все еще является моимъ единственнымъ чтеніемъ. Я стараюсь убитъ время тмъ, что стараюсь вновь завести мои часы, которые остановились. Меня, впрочемъ, не удивляетъ, что они, наконецъ, устали, потому что я безпрестанно долженъ былъ переставлять ихъ то впередъ, то назадъ, въ теченіе этихъ послднихъ недль. Въ Петербург свое время, а въ Москв свое; когда мы перехали черезъ Донъ, время измнилось снова, а во Владикавказ пришлось подвинуть часы на цлые полчаса впередъ. Оттуда черезъ горы до Тифлиса время мнялось каждый день; въ самомъ же Тифлис, пока мы тамъ были, имли мы точно обозначенное время. Но едва пріхали мы въ Баку, какъ вс бакинцы стали подсмиваться надъ нашимъ бднымъ тифлисскимъ временемъ и заставили насъ поставить часы, согласно ихъ времени. Когда же мы снова вернулись въ Тифлисъ, то бакинское время оказалось непригоднымъ относительно часовъ обда и отхода поздовъ. Часы мои до сихъ поръ выносили все; наконецъ, остановились. Собственно говоря, было почти забавно видть такую самостоятельность посл того, какъ я такъ долго водилъ ихъ за носъ.