Чтение онлайн

Мимо проходятъ армянскіе евреи. Это богатые купцы, которыхъ, повидимому, не удручаетъ никакая земная нужда. На нихъ кафтаны изъ чернаго шелковаго атласа съ поясами, окованными золотомъ и серебромъ. Двое изъ евреевъ очень красивы, но одинъ юноша дущій съ ними, и лицомъ и тонкой фигурой напоминаетъ кастрата. Я испытывалъ очень противное впечатлніе, видя, что его спутники обращались съ нимъ совсмъ, какъ съ дамой. По Россіи и Кавказу здятъ взадъ и впередъ много такихъ евреевъ торговцевъ. Они ввозятъ въ горы товары изъ большихъ городовъ и забираютъ оттуда у жителей горъ ткани и ковры для крупныхъ центровъ,

Поздъ снова трогается. Мы длаемъ крутой поворотъ, и минутъ двадцать большой городъ Воронежъ со своими тысячами домовъ, куполовъ и колоколенъ все еще виденъ въ сторон. Потомъ мы демъ по полямъ, засяннымъ вперемежку арбузами и подсолнечниками. Дыни лежатъ на земл, словно большіе желтые снжные шары, а подсолнечники склоняются надъ ними, точно огненно-желтый лсъ. Подсолнечникъ разводятъ въ южной и средней Россіи ради масла. Листья цвтовъ обсахариваются и считаются любимымъ лакомствомъ. Повсюду можно встртить людей, грызущихъ семячки цвтовъ подсолнечника и выплевывающихъ скорлупки. Эта же табачная жвачка, только гораздо боле чистая и невинная. Кондукторъ прорзая ваши билеты, добродушно жуетъ, жуетъ и кучеръ на козлахъ, и продавецъ за прилавкомъ, и почтальоны въ городахъ, бгая съ письмами изъ дома въ домъ, жуютъ смячки подсолнечника и выплевываютъ скорлупки.

Далеко на горизонт видно большое темное пятно, какое-то тло, возвышающееся надъ уровнемъ земли. Оно похоже на воздушный шаръ, стоящій покойно тамъ на пол и не поднимающійся кверху. Намъ поясняютъ, что это большое дерево, отъ котораго намъ видна одна верхушка. Оно зовется на десятки верстъ кругомъ просто «деревомъ».

Мы възжаемъ въ Донскую область.

Безчисленные стога соломы и сна раскинуты по равнин, словно пчелиные ульи, тамъ и сямъ тихо стоятъ втряныя мельницы, стада почти неподвижно пасутся. Время отъ времени я пытаюсь сдлать хотя приблизительный подсчетъ животныхъ, и поступаю для этого слдующимъ образомъ: сначала, по возможности точно отсчитываю пятьдесятъ штукъ и соображаю, какъ велико пространство, занимаемое ими на пол, потомъ окидываю взоромъ и откладываю равное первому, на обоихъ вмст помщается такимъ образомъ сто головъ скота. Тогда отсчитываю я уже пространство по сотн штукъ скота, при чемъ прибавляю или убавляю тамъ, гд скотъ стоить тсне или рже. Такимъ образомъ, я прихожу къ заключенію, что стада эти состоятъ изъ тысячи быковъ, коровъ и телятъ, а иногда и боле. Два или три пастуха стерегутъ скотъ, держа въ рукахъ длинныя палки; они одты въ овчинные полушубки, несмотря на яркое солнце и, вроятно, большую часть времени стоятъ безъ дла, находясь къ тому же еще и безъ собакъ. Я вспоминаю невольно о жизни на Техасскихъ пастбищахъ, гд пастухи всегда здятъ верхомъ, готовые каждую минуту отражать съ револьверомъ въ рукахъ нападенія на ихъ скотъ сосднихъ пастуховъ. Правда, я не испыталъ этого самъ; раза два я пробовалъ получить мсто «cowboy'я», но получалъ отказъ по разнымъ причинамъ. Кстати, относительно близорукости: я вижу теперь гораздо лучше, чмъ десять лтъ тому назадъ. Однако ночью, сидя при ламп, я начинаю постепенно смотрть все хуже и хуже. Въ конц-концовъ мн, вроятно, останется только прибгнуть въ выпуклымъ стекламъ, а тамъ наступитъ и время очковъ и книги псалмовъ.

Станція Колодезная. Цлая толпа пестро наряженныхъ женщинъ подходитъ къ позду; на нихъ такъ много краснаго и синяго, что съ позда он кажутся похожими на цлое поле маковъ и васильковъ, устремившееся къ намъ. Он продаютъ фрукты, и мы принимаемся покупать виноградъ. Я хочу закупить невроятное количество винограду, чтобы сдлать добрый запасъ; но инженеръ отсовтываетъ мн это; теперь время винограднаго сбора, и чмъ ближе будемъ мы подъзжать къ Кавказу, тмъ лучше будетъ виноградъ. Женщины замчаютъ, что инженеръ удерживаетъ меня отъ покупки у нихъ, но, несмотря на это, продолжаютъ охотно говорить съ этимъ человкомъ, умющимъ объясняться на ихъ язык и разсказываютъ ему всякую всячину. Это сильныя, здоровыя крестьянки съ загорлыми лицами, черными волосами и вздернутыми носами. Глаза у нихъ темные. На голову и шею, по случаю воскресенія, он надли красные и голубые платки, также нарядились въ красныя и синія юбки. Большая часть въ овчинныхъ шубкахъ, шерстью внизъ, на иныхъ суконныя съ мховой опушкой. Но, несмотря на то, что он наряжены въ мхъ, ихъ красивые ноги босы.

Начинается степь, но около поселковъ еще видны группы липъ или ивъ. Стаи гусей ходятъ по степи и щиплютъ траву, я насчитываю ихъ до четырехсотъ въ большой ста. Ближайшіе оборачиваются къ позду и вытягиваютъ къ намъ шеи. Все тихо и мирно: сегодня воскресенье. Втряныя мельницы не работаютъ, время отъ времени до насъ доносится звонъ колоколовъ. Мы видимъ часто людей, идущихъ группами. Это, наврно, богомольцы, отправляющіеся въ церковь, и болтающіе по дорог о своихъ житейскихъ длахъ; они болтаютъ совсмъ точно также, какъ люди, идущіе въ церковь, тамъ у насъ, на родин. Въ селеніяхъ, мимо которыхъ мы прозжаемъ, дти киваютъ намъ, а куры бгаютъ взадъ и впередъ, словно отъ этого зависитъ ихъ жизнь.

Я кланяюсь офицеру, который хотлъ быть нашимъ спутникомъ по Кавказу, но онъ отвчаетъ гордо и холодно. Потомъ вдругъ узнаетъ меня и протягиваетъ мн об руки… Начался разговоръ. Какъ же я спалъ? Скверныя условія для спутниковъ въ Россіи, не такъ ли?.. Итакъ, только недльку во Владикавказ, а тамъ онъ прідетъ, ему нельзя обойтись безъ Пятигорска, тамъ есть дамы, прелесть! Его іудейская физіономія невыносима, и онъ самъ помогаетъ мн уклониться отъ него. Онъ скоро замчаетъ мою холодность и молчаніе и въ отместку заговариваетъ съ другими, словно не видя меня, благодареніе Богу.

Во всхъ купэ принимаются заваривать чай и курить; курятъ также и многія дамы. На станціяхъ добываютъ кипятокъ, чайники есть у самихъ пассажировъ; цлый день до поздняго вечера чаепитіе въ полномъ ходу.

Уже одиннадцать часовъ, солнце въ купэ начинаетъ длаться несноснымъ. Мы открыли вентиляторъ въ потолк и на половину спустили окно. Да, но какая пыль!

Въ двнадцать часовъ прізжаемъ на маленькую станцію по имени Подгорная. Здсь видимъ мы на песчаной дорог форейторовъ, солдатъ, пустой экипажъ, украшенный цвтами и запряженный четверней, дальше отрядъ казаковъ верхомъ на лошадяхъ, направляющійся къ станціонному зданію. Подл идутъ пшкомъ генералъ и молодой офицеръ, оба въ форм. У станціи экипажи, отрядъ и солдаты останавливаются какъ разъ въ тотъ моментъ, какъ подходитъ поздъ.

Я слышу рыданія и французскіе возгласы изъ купэ, занятаго новобрачными, дама съ брилліантовыми кольцами выходитъ блдная, заплаканная и разстроенная, она оборачивается и обнимаетъ въ дверяхъ кавалергарда, потомъ выпускаетъ его и спшитъ вонъ изъ позда. Молодой человкъ, разстроенный и растроганный, летитъ къ окну.

Когда дама вступаетъ на платформу, ей отдаютъ честь оружіемъ. Она бросается въ объятія къ генералу, слышны веселыя привтствія на французскомъ язык; затмъ она выпускаетъ генерала и переходитъ въ объятія молодого офицера, и вс трое обнимаются и цлуются въ сильнйшемъ волненіи. Что это, отецъ, дочь и братъ? Удивительно, что за возгласы вырываются у брата! Не плачь же больше, говорятъ оба, успокаивая и лаская ее. Но дама все продолжаетъ плакать, время отъ времени улыбаясь. Она разсказываетъ что лежала больная въ Москв и только тогда хотла телеграфировать, когда будетъ совсмъ здорова и соберется въ путь. Молодой человкъ называетъ ее возлюбленной, восхищенъ ея геройскимъ мужествомъ въ болзни, ея молчаніемъ, а въ особенности ея душевнымъ величіемъ во всхъ отношеніяхъ. Инженеръ вскор узналъ отъ одного изъ людей свиты, что это князь***, его дочь и женихъ дочери, и что молодые люди должны сегодня же обвнчаться; какъ разъ въ послднюю минуту невста выздоровла и вернулась домой, да благословитъ ее Господь!

И дама садится въ украшенный цвтами экипажъ, отецъ и женихъ дутъ верхомъ по сторонамъ; они говорятъ все время, наклоняясь къ ней.

Когда же экипажъ, всадники и свита снова вызжаютъ на песчаную дорогу, дама киваетъ изъ экипажа назадъ — не то, чтобы киваетъ, нтъ, а какъ будто немного машетъ платкомъ.

Нашъ локомотивъ даетъ свистокъ, и мы двигаемся прочь отъ станціи.

Кавалергардъ же прижимается лицомъ къ оконному стеклу до тхъ поръ, пока еще можетъ слдитъ глазами за экипажемъ, украшеннымъ цвтами. Потомъ онъ запираетъ дверь своего купэ и сидитъ нсколько часовъ одинокимъ въ душной комнатк.

Отворивъ дверь нашего купэ, мы попадаемъ въ отдленіе. Здсь услся армянинъ. Онъ устроилъ себ ложе изъ подушекъ. Подъ нимъ вышитый, желтый шелковый матрацъ, а надъ нимъ покрышка изъ краснокоричневой шелковой матеріи. Въ такомъ великолпномъ убранств лежитъ онъ самъ, вытянувшись у открытаго окна, окруженный облаками дыма. Онъ снялъ свои сапоги и шерстяные чулки на его ногахъ порядочно продырявлены, большіе пальцы высовываются изъ дыръ. Подъ головой у него дв подушки, наволочки очень грязны, но съ прошивками, черезъ отверстія которыхъ видны самыя подушки: он обтянуты вышитой желтой шелковой матеріей.

Новые путники входятъ, и усаживаются рядомъ съ армяниномъ. Это кавказскіе татары. Жены ихъ съ закрытыми лицами одты въ платья изъ одноцвтнаго краснаго ситца и сидятъ тихо и безмолвно на своихъ подушкахъ. Мужчины съ темнымъ цвтомъ кожи, высоки ростомъ и одты въ срые плащи сверхъ кафтана; разноцвтные шелковые шарфы служатъ имъ вмсто пояса. За шарфомъ заткнуть кинжалъ въ ножнахъ. Ихъ карманные часы висятъ на длинныхъ серебряныхъ цпочкахъ.

Нашъ локомотивъ отапливается теперь невыдланной Бакинской нефтью, и запахъ этого горючаго матеріала по сильной жар гораздо противне дыма отъ каменнаго угля.