Чтение онлайн

Мы останавливаемся вдругъ у крохотнаго станціоннаго домика въ степи. Здсь должны мы встртиться съ поздомъ изъ Владикавказа. Въ ожиданіи его, выходимъ изъ вагоновъ и расправляемъ члены. Солнце слегка припекаетъ, и цлый рой пассажировъ снуетъ съ пснями и шумной болтовней на мст остановки. Здсь я опять вижу стараго знакомаго: кавалергарда. Онъ уже не груститъ, — одинокіе часы, проведенные имъ въ своемъ запертомъ купэ, снова подняли его духъ; Богъ всть, не предавался ли онъ въ теченіе этихъ часовъ крпительному сну? Онъ прогуливается теперь съ молодой дамой, которая куритъ папироску. Она гуляетъ безъ шляпы, подставляя свои роскошные волосы жгучимъ лучамъ солнца. Они не умолкая разговариваютъ по-французски, ихъ смхъ весело звучитъ. А княжна, дама съ брилліантовыми кольцами, стоитъ, можетъ быть, въ это мгновеніе съ другимъ передъ алтаремъ.

Человкъ съ узелкомъ въ рук выпрыгиваетъ изъ вагона, у него желто-коричневый цвтъ лица и блестящіе волосы цвта воронова крыла. Это персіянинъ. Отыскавъ небольшое мстечко на земл, онъ развязываетъ уголокъ и разстилаетъ на трав два платка Затмъ онъ снимаетъ башмаки. Я предполагаю, что этотъ человкъ собирается продлывать какія-нибудь фокусы съ ножами и шарами; однако, я ошибаюсь: персіянинъ собирается совершить свою молитву. Онъ вынимаетъ изъ кармана пару камешковъ и кладетъ ихъ на платки, потомъ оборачивается лицомъ къ солнцу и начинаетъ свои церемоніи. Сначала онъ долго стоить выпрямившись. Съ этой минуты онъ не видитъ боле ни одного человка изо всей толпы, его окружающей, устремивъ взоръ только на оба камешка и весь погружаясь въ молитву. Потомъ онъ бросается на колни и пригибается нсколько разъ къ земл. При этомъ онъ перемщаетъ камешки на платк, передвигая боле отдаленный поближе и лве. Затмъ онъ поднимается, раскидываетъ руки и шевелитъ губами. Вдругъ пролетаетъ мимо Владикавказскій поздъ, и нашъ локомотивъ начинаетъ подавать сигналы; но персіянинъ не обращаетъ на это вниманія: поздъ, конечно, не уйдетъ, пока онъ не кончитъ, а если и уйдетъ, то такова воля Аллаха. Снова бросается онъ на землю, снова перемщаетъ свои камешки, но теперь уже такъ перемшиваетъ, что я не могу ихъ отличать одинъ отъ другого. Вс пассажиры уже заняли свои мста, кром его одного.

«Да торопитесь же»! думаю я. Но онъ длаетъ еще пару поклоновъ, вытягивая руки впередъ. Поздъ трогается, персіянинъ стоитъ еще мгновеніе выпрямившись и обратя лицо къ солнцу, — потомъ собираетъ платки, камешки и башмаки и входитъ въ вагонъ. При этомъ во всхъ его движеніяхъ ни тни поспшности. Нкоторые изъ зрителей на платформ говорятъ ему нчто врод «браво», но невозмутимый магометанинъ не обращаетъ вниманія на слова «неврныхъ собакъ», онъ неторопливо проходитъ къ своему мсту.

На одной станціи, гд паровозъ набираетъ воду, я замчаю, наконецъ, вновь того служащаго, который собирался вывести стеаринъ съ моей куртки. Онъ стоитъ на платформ, вагона за два впереди меня. Я киваю ему и улыбаюсь при этомъ, чтобы опять не спугнуть его, твердо намреваясь наконецъ поймать его, а когда я подхожу совсмъ близко, то улыбаюсь во всю и посматриваю очень добродушно. Онъ также киваетъ мн и смется. Увидавъ же блую полосу стеарина на моей куртк, хватается обими руками за голову, что-то говорить и бросается затмъ въ свое отдленіе при позд. «Ну, теперь онъ побжалъ доставать жидкости и горячіе утюги», думаю я. Я не понялъ, что онъ сказалъ, но вроятне всего, что онъ вернется черезъ минуту къ господину графу! И я поджидалъ. Локомотивъ взялъ воды, засвисталъ и тронулся; дальше я уже не могъ ждать…

Я нсколько разъ встрчался со вчерашнимъ офицеромъ, нашимъ предполагаемымъ спутникомъ черезъ горы. Онъ меня больше не узнаетъ, я оскорбилъ его, слава Богу. На одной станціи, гд мы ужинали, онъ сидлъ рядомъ со мной, положивъ свой толстый кошелекъ подл себя на видномъ мст. Разумется, это было сдлано не только съ цлью ввести меня въ искушеніе украсть кошелекъ, сколько для того, чтобы показать мн красующуюся на немъ серебряную корону. Но Богъ всть была ли серебряная ворона настоящей, и имлъ ли онъ вообще право имть корону. Когда я расплатился, онъ не сказалъ ни слова и не принялъ никакихъ мръ; но господинъ, сидвшій у меня съ другой стороны, обратилъ мое вниманіе на то, что я получилъ слишкомъ мало сдачи. Онъ проврилъ ошибку у кельнера, и я тотчасъ же получилъ свои деньги. Я всталъ и поклонился этому господину, благодаря его. Мы ршили не принимать офицера въ качеств спутника и ускользнуть отъ него во Владикавказ.

Въ девять часовъ вечера уже совершенно темно. Изъ деревушекъ въ степи мерцаютъ лишь огоньки больше ничего не видно. Время отъ времени прозжаемъ мы мимо одинокаго маленькаго огонька, свтящагося въ крытой соломой лачужк, гд наврно живутъ страшно бдные люди.

Вечеръ тепелъ, душенъ и теменъ. Я стою въ корридор у открытаго окна, пріотворивъ еще къ тому же дверь на наружную площадку, но, не смотря на это, такъ тепло, что я долженъ все время держать въ рук платокъ и обтирать потъ съ лица. Изъ отдленія, занятаго армянскими евреями, въ задней части вагона несется пніе, жирный старый еврей и жирный евнухъ поютъ поперемнно. Шумъ этотъ длится безконечно долго, цлыхъ два часа; то одинъ, то другой смются надъ тмъ, что они спли, и начинаютъ затмъ снова свое монотонное пніе. Голосъ евнуха похожъ скоре на птичій, чмъ на человческій.

Ночью прозжаемъ мы большой городъ Ростовъ, — вслдствіе темноты почти ничего не видно. Многіе изъ нашихъ спутниковъ здсь выходятъ.

Мн удалось увидать на платформ толпу киргизовъ. Какъ могли они забрести сюда изъ степей востока, я не знаю; но я слышалъ, что это были дйствительно киргизы. Въ моихъ глазахъ они очень мало отличаются отъ татаръ. Это кочевой народъ, гоняющій своихъ овецъ и коровъ съ мста на мсто и пасущій ихъ по степямъ. Овца ихъ денежная единица, другой нтъ у нихъ; за жену платятъ они четыре овцы, за корову восемь овецъ. За лошадь даютъ они четырехъ коровъ, а за ружье трехъ лошадей: это я гд-то читалъ. Я гляжу на темно-желтыхъ, косоглазыхъ людей, и киваю имъ; они киваютъ мн въ отвть и смются. Я дарю имъ пару мелкихъ монетъ, они радуются и благодарятъ. Вотъ насъ двое европейцевъ, стоящихъ и смотрящихъ на нихъ; сосдъ мой знаетъ немного ихъ языкъ. Они не красивы по нашимъ понятіямъ, но во взгляд ихъ есть что-то дтское; руки ихъ необыкновенно малы, я сказалъ бы даже безпомощны. У всхъ мужчинъ овчины и зеленые или красные башмаки съ загнутыми носками, въ качеств оружія носятъ они кинжалъ и копье. Женщины одты въ пестрыя ситцевыя платья; на одной надта соломенная шляпа, отдланная лисьимъ мхомъ. Он безъ всякихъ украшеній и кажутся очень бдными. Европеецъ, стоящій подл меня, даетъ имъ рубль, они снова благодарятъ и завязываютъ подарокъ въ платокъ.

Чудное ясное утро въ степи; трава высока, потемнла отъ солнца и тихо лепечетъ по втру. Необозримая равнина раскинулась далеко на вс стороны.

Есть три рода степей: поросшія травой, степи песчаныя и солончаки; здсь только неизмримыя пространства травяной растительности. Только ранней весной можетъ трава служить кормомъ для скота, уже въ пол она длается жестка и деревяниста, и скотъ не стъ ее. Когда приходитъ осень, какъ теперь, напримръ, то перепадаютъ изрдка сильные дожди, солнце уже не такъ палитъ; тогда-то зарождаются спшно подъ сухой шелестящей степной травой мягкія, тонкія, зеленыя былинки и множество прекрасныхъ цвтовъ. Наскомыя, птицы и животныя вновь пробуждаются съ жизни, далеко звучатъ трели и свистъ перелетныхъ птицъ, бабочки порхаютъ взадъ и впередъ, вверхъ и внизъ по воздуху. Но если не обратить на это пристальнаго вниманія, то на цлыя версты не увидишь кругомъ ничего, кром высокой спаленой травы; потому-то въ это время года степь похожа не на море, а скоре на пустыню.

Что касается до поэзіи всхъ степныхъ обитателей, то самой прочувствованной и наилучше выраженной является поэзія казаковъ. Ни о калмыцкой, ни о киргизской, ни о татарской степи не говорится такихъ прекрасныхъ и нжныхъ словъ, какъ о степи казаковъ. А между тмъ, степи всхъ этихъ народовъ, раскинувшіяся по широкому простору Россіи, имютъ такъ много сходства. Но казакъ разнится отъ всхъ прочихъ степныхъ жителей. Во-первыхъ, онъ коренной обитатель степи, между тмъ какъ другіе пришельцы, составляющіе кто остатки «золотой», кто — «голубой» орды. Затмъ, казакъ — воинъ, между тмъ какъ вс остальные либо пастухи, либо земледльцы. Онъ никогда не былъ рабомъ никакого хана, пана или боярина, вс же остальные были таковыми. «Казакъ» — значитъ «свободный человкъ», какъ я гд-то читалъ. Казаки живутъ на собственной земл. Имъ принадлежатъ большія пространства въ высшей степени плодородной земли. Они свободны отъ государственныхъ налоговъ, но должны въ военное время сами заботиться о своемъ снаряженіи. Въ мирное время они обрабатываютъ свои поля, сютъ кукурузу, пшеницу, разводятъ виноградъ и гоняютъ скотъ по степи, но въ военное время они являются самыми отчаянными храбрецами среди храбраго русскаго войска.

Мы прозжаемъ теперь по области казаковъ…

Здсь далеко отъ всхъ станцій и всхъ городовъ встрчается намъ телга, гд сидитъ офицеръ въ фуражк съ красными околышемъ. Онъ ведетъ отрядъ казаковъ, направляясь наискось отъ насъ въ степь. Можетъ быть, онъ детъ въ городъ, быть можетъ, гд-нибудь тамъ въ степи есть станица, казацкій городъ, но намъ за горизонтомъ этого не видно. Немного спустя прозжаемъ мы мимо татарскаго аула. Ихъ шатры имютъ видъ стоговъ сна. Татаръ, какъ и везд въ южной Россіи, можно встртить и въ казацкой области. Это, по большей части, пастухи, честные и способные люди, вс безъ исключенія умющіе читать и писать, что, какъ я слышалъ, умютъ не вс казаки.

Одинъ изъ армянскихъ евреевъ говоритъ мн что-то, но я разбираю только одно названіе Петровскъ. Нтъ, отвчаю я совершенно правильно по-русски, нтъ, Владикавказъ, Тифлисъ. Онъ киваетъ и понимаетъ ршительно все. Итакъ, я могу объясняться по-русски. Пусть бы кто-нибудь тамъ, дома, послушалъ меня теперь. Такъ какъ мн приходитъ въ голову, что еврею, можетъ быть, хочется посмотрть вслдъ офицеру въ телг, то я подаю ему мой бинокль. Онъ мотаетъ головой и не беретъ его. Затмъ, онъ снимаетъ свои серебряные часы съ длинной серебряной же цпочки держитъ ихъ передо мною и говоритъ: восемьдесятъ рублей! Я ищу въ своемъ списк цифръ и соображаю, сколько онъ за нихъ хочетъ получить. Я въ шутку разсматриваю часы, они велики, тяжелы и напоминаютъ собою старомодную луковицу. Я подношу ихъ къ уху, они стоятъ. Тогда я вынимаю изъ кармана свои собственные золотые часы и думаю поразить еврея ихъ видомъ. Но онъ не проявляетъ ни малйшаго признака изумленія, какъ будто бы онъ откуда-то прослышалъ, что часы эти только и существуютъ у меня на тотъ случай, чтобы заложить ихъ въ минуту нужды. Я думаю: что бы дали мн за его часы? Можетъ быть, кронъ десять. За мои же собственные я иногда получалъ по сорока. Значить, и рчи не могло бытъ о сравненіи. Нтъ, говорю я ршительно и отдаю ему часы обратно. Но еврей продолжаетъ держать ихъ передъ собою, медлитъ и наклоняетъ голову на бокъ. Коротко сказать, я снова беру часы въ руки и показываю ему, какъ они стары и обыкновенны, прикладываю ихъ къ уху еще разъ и не слышу ни звука. Стою, говорю я коротко и ршительно, потому что не желаю имть съ нимъ дальнйшихъ объясненій. Тогда еврей улыбается и беретъ часы обратно. Онъ даетъ мн понять, что хочетъ мн кое-что показать; затмъ открываетъ заднюю крышку и даетъ мн поглядть. Часы внутри очень забавны, сквозной чеканной работы, но все же въ нихъ нтъ ничего замчательнаго. Но тутъ еврей проситъ меня обратить вниманіе на то, что будетъ сейчасъ. Онъ открываетъ также и чеканную крышку и даетъ мн поглядть. Внутри въ высшей степени непристойная картинка. Картинка эта, повидимому, тшитъ его. Онъ смется, глядитъ на нее, наклоняетъ голову на бокъ и снова приглашаетъ меня хорошенько посмотрть. Тутъ онъ вкладываетъ ключъ, поворачиваетъ его разъ кругомъ, и часы идутъ. Но идутъ не одни часы, а также и картинка приходитъ въ дйствіе.

Въ эту минуту я, естественно, соображаю, что часы имютъ гораздо большую цнность, чмъ я думалъ. Нашлись бы, вроятно, люди, готовые дорого за нихъ заплатить.

Тогда еврей глядитъ на меня и говоритъ: пять тысячъ! Пятъ тысячъ! въ ужас восклицаю я и ничего не понимаю. Но еврей захлопываетъ часы, кладетъ ихъ въ карманъ и уходитъ. Такая старая скотина! Десять тысячъ кронъ за безнравственные часы. Напади онъ не на такого стойкаго малаго, какъ я, то торгъ, врно, состоялся бы. Всякій, взглянувъ разокъ, пожелалъ бы не заводить часовъ, но лишь поворачивать немножко ключикъ, чтобы поберечь драгоцнный механизмъ…