ЖАНРЫ

В световом году: стихотворения

Кублановский Юрий Михайлович

Шрифт:

«Волны падают — стена за стеной…»

Отчаянный холод в мертвой заводе, пустые стены и бушующий ветер, врывающийся в разбитые стекла окон. Жизнь замерла. Доносятся тревожные крики чаек. И всем существом ощущаю ничтожество человека, его дел, его усилий.

Из последнего письма отца Павла Флоренского с Соловков (4. VI. 1937)
 Волны падают — стена за стеной под полярной раскаленной луной. За вскипающею зыбью вдали близок край не ставшей отчей земли: соловецкий островной карантин, где Флоренский добывал желатин в сальном ватнике на рыбьем меху в продуваемом ветрами цеху. Там на визг срываться чайкам легко, ибо, каркая, берут высоко из-за пайки по-над массой морской искушающие крестной тоской. Всё ничтожество усилий и дел человеческих, включая расстрел, и отчаянные холод и мрак, пронизавшие завод и барак, хоть окрест, кажись, эон и иной, остаются посегодня со мной. Грех роптать, когда вдвойне повезло: ни застенка, ни войны. Только зло, причиненное в избытке отцу, больно хлещет и теперь по лицу. Преклонение, смятение, боль продолжая перемалывать в соль, в неуступчивой груди колотьба гонит в рай на дармовые хлеба. Распахну окно, за рамы держась, крикну: «Отче!» — и замру, торопясь сосчитать, как много канет в ответ световых непродолжительных лет.

«Далеко за звездами, за толченым…»

Далеко за звездами, за толченым и падучим прахом миров иных обитают Хлебников и Крученых, и рязанский щеголь с копной льняных. То бишь там прибежище нищих духом всех портняжек голого короля, всех, кому по смерти не стала пухом, не согрела вовремя мать-земля под нагроможденными облаками в потемневших складках своих лощин. Да и мы ведь не были слабаками и годимся мертвым в товарищи. И у нас тут, с ними единоверцев, самоучек и самиздатчиков, второпях расклеваны печень, сердце при налете тех же захватчиков. …Распылится пепел комет по крышам. И по знаку числившийся тельцом, и по жизни им не однажды бывший — приложусь к пространству седым лицом. 1. XI. 1999

СОЛОВЬИ

В безвольных щупальцах с непотемневшей дымкой усадебных берез взялись соперничать солисты-невидимки видать всерьез. Я не обученный, а понимаю о чем они: акафист знобкому с черемухою маю в длиннеющие дни; как ранним летом пук в воду ставишь ты раскидистый с летучим цветом куриной слепоты; о заседаниях за рюмкой до зари и достоинстве потерь, о сердоликовых запасах Киммерии, утраченных теперь; соревнование в определеньи тактик, как выделить в анклав скорей Отечество, его среди галактик не сразу отыскав. В родных преданиях всего дороже нам искони вдруг пробегающий мороз по коже — вот же о чем они! …И Фет, вместо того чтобы всхрапнуть всерьез, набился к ним в единоверцы и письменный стилет, как римлянин, занес на заметавшееся сердце.

ПЛЕННИК

За падавшим в реку мячиком, а может, и не за ним, я прыгнул с обрыва мальчиком и — выплыл совсем другим. Да вот же он, неукраденный, не шедший в распыл, в навар, не ради забавы даденный, уловленный цепко дар. С тех пор из угла медвежьего неведомого дотоль — на карте отыщешь где ж его — ко мне поступала боль. Кончающиеся в бедности намоленные края — здесь тоже черта оседлости невидимая своя… Вскипали барашки снежные, и мы, отощав с тоски, как после войны — мятежные садились за колоски убогого слова вольного. Потом, перебив хребет души, из райка подпольного нас вытянули на свет. Ползите, пока ходячие, в зазывный чужой капкан. Глядите, покуда зрячие, на лобную казнь Балкан. Просторней весной сиреневой заброшенные поля. Но коже под стать шагреневой сжимается мать-земля. Догадки о русском Логосе отходят к преданьям — в синь, оставив звезду не в фокусе и приторную полынь во рту у стихослагателя, глотающего слюну, как будто у неприятеля, прижившегося в плену. 24. V.1999

НА ОБРАТНОМ ПУТИ

ЯЩЕРКА

У губчатой соты заглохшей кавказской осы над сонной артерией береговой полосы лукавый глазок, а под ним допотопный оскал сверкнули, мелькнули и юркнули в скальный прогал. В пещере сочатся прозрачные кварца сосцы. Халвою крошатся слоистого камня резцы. …Напомнила ящерка нам про грядущие дни, когда по теснинам зависнут скрипучие пни, когда её мышцы оденутся плотью сполна и хищные лапы смиренно омоет волна.

ФИРЮЗА

В опальной зелени Туркмении гранаты бурые поспели. Рассохлись хижины в селении, как глиняные колыбели. Сонливо ослики сутулятся услужливые у чинары, когда мелькают в пекле улицы пугливо яркие шальвары, скрываясь за ковровым пологом во тьме шалмана ли, духана, откуда тянет пряным порохом просыпанного там шафрана. Пятнадцать лет, поди, красавице, в гарем какого-нибудь шаха ей скоро предстоит отправиться. От ожидания и страха в её глазницах виноградины свернулись в черные кровинки. И греют маленькие гадины свои серебряные спинки.

НА ЗАСТАВЕ

1
По теснинам ежевичник переспел; и вот загорелый пограничник скалит черный рот. За узду привязан к вышке азиат-скакун. Горизонт подобен вспышке сладострастных струн. В знак восточных наслаждений, словно дынный сок, по колючкам заграждений пробегает ток. Притаился где-то, ибо взял успешно след ваххабита и талиба, хитрый моджахед. Всё звенят ветра-скитальцы в руслах древних рек. И не в силах тронуть пальцы воспаленных век. …Рядовой подвержен сплину, зад провис, что куль. Но рванись с холма в лощину цокнет вслед и пустит в спину ленту жгучих пуль!
2
Драпировки темной тверди. Жухлая трава. Дуновенье сонной смерти, значит, смерть жива. Веси знойного тумана. Бежевая синь. Вместо воздуха дурманный запах спелых дынь. Где-то, спрятавшись за глыбу, противостоит моджахеду и талибу хмурый ваххабит. Это их во время оно, выйдя на крыльцо, рядовой с погранзаслона опознал в лицо. И тотчас его сморили миллионы лет, и щепотью желтой пыли стал его скелет, с пряным запахом шафрана, через блокпосты уносимой до Афгана, где темна одежд сметана и пески пусты…

В ПУСТЫНЕ

Гигантский козырек скалы опущен низко над выцветающею чащей тамариска с мелькнувшей ящеркой, уснувшей на ходу, как будто близок срок, когда к тебе приду, осевшим голосом поведать не умея про бледный тамариск и маленького змея. Холмы и впадины слабеющей пустыни с боков потрескались, подобно коркам дыни. Колючки крошечной жесток укус в пяту. Соленый суховей на веках и во рту, где высохший язык устал просить поблажки, но нечем окропить его из мятой фляжки. Над дремлющей землей приподнимая полог, на миллионы лет здесь счет ведет геолог. Но так белёс зенит и неизменен час, что кажется, хитрец обсчитывает нас, спортивной кепочкой прикрыв нагое темя, тасуя бытие и подгоняя время. 1977,2000

СУМЕРКИ В СЕНТЯБРЕ

Н.К.

Сумерки в сентябре долго не зажились: с астрами во дворе по существу слились. Наглухо застегни пуговицы плаща. Вон по шоссе огни бегают, трепеща перед постом ГАИ. Но — тишина окрест. Вслушиваюсь в твои хроники здешних мест и по обрывкам вновь жадно воссоздаю сбивчивую любовь истовую твою. Не то чтобы я хотел скулить о минувших днях с видением ваших тел, сближающихся впотьмах, но разве тебя одну без навыка и снастей отпустишь на глубину нахлынувших вдруг страстей? При играх теней на дне, пугливом огне свечей там каждый, как рыба, не хозяин своих речей… То-то березы над мокрой дорогой той к дому через посад вянут и шевелят проседью золотой. Живем на казенный кошт судьбы; в мировой пыли Медведицы тусклый ковш вот-вот зачерпнет земли.

РОДОСЛОВНОЕ

С тех пор как миновавшей осенью узнал под дождичком из сита, что родом ты из Малороссии да и к тому же родовита, как будто в сон медиумический или прострацию какую впадаю я периодически и не пойму, чего взыскую. Люблю твои я темно-русые посеребренные виски и ватиканским дурновкусием чуть тронутые образки. Где гулить горлицы слетаются об отчих тайнах небывалых и мальв удилища качаются в соцветьях розовых и алых, где увлажнилась темно-серая твоя глазная роговица — там между колдовством и верою размыта ясная граница.
Поделиться с друзьями: