В световом году: стихотворения
Шрифт:
5
Дёрнули с друганами, выглянули в окно, мама, а там цунами, ветрено и темно. Бивни ветвей качались и в беззаконии рушились и кончались в шумной агонии. Время для передышки: чтобы побрить скулу, переменить бельишко, дать поостыть стволу. Нынче в своей нетленке постмодернист вполне может послать на сленге, мало понятном мне. В общем, пошел на «вы» я и оказался бит. Рваные, пулевые заговором целит твой — с прикасаньем — голос, словно берущий в плен флоксы и гладиолус, в вазе дающий крен. 6
Знаю твои приколы: тягу к гуру, брахманам и цыганью на рынке шумному поутру, веришь ты их посулам, сбывшимся их обманам, играм на их же поле в мрачную чехарду. Преодолев неспешно склоны и перешейки, руку кладу на сердце вспыхнувшее твое русской надежной бабы, вовсе не любодейки, знающей в равной мере дело и забытье. Даже периферийной роли рисунок чистый, палево-травяные платьев твоих цвета мог оценить Островский, первые символисты, впрочем же, и галерки честная мелкота. Ветер продолжил тему — тему без вариаций с самым простым рефреном: зиждительным люблю. Осень придет с обвальным паводком девальваций: туго придется йене, тугрику и рублю. А у тебя прикрыта бусами из нефрита схожая с материнской дряблость между ключиц. Чуткого театрала сделай из неофита, буду читать программки вместо передовиц. То бишь аристократа сделай из демократа. Станет моим заданьем впредь бормотанье строк — оберег против века вяжущего, наката хлама через порог. «Я давно гощу не вдали, а дома…»
НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО
МОСКОВСКИЙ РОМАНС
ДОЖДЬ-67
РАЗВИВАЯ МАРКУЗЕ
Памяти 68-го
1
Освистав леграновский мотивчик, безоглядно ты сменила стиль и уже давно не носишь лифчик и штанами подметаешь пыль. Но еще не зажила обида, ибо выходило так подчас, что пренебрегал твоим либидо, Изучая то, что сделал Маркс. И когда в прозрачную кабинку заходила голая под душ — я спешил скорей сменить пластинку, не поверив в розовую чушь. И когда вдруг космы вороные распускала махом по спине — меры революции крутые виделись оправданными мне. Но пока ажан фундаментально новый штурм готовит где-то там, ты впервые леворадикальна и отнюдь не безразлична нам. Отдохнем от предстоящих схваток, подсознанье вышло из глубин. Друг, форсящий клешами до пяток, заряжает рядом карабин. 2
Боже мой, и ты еще хотела, вырвавшись в столицу из глуши, в мастерской непуганое тело продавать мазиле за гроши. Он тебя, уже снимая пенки, ест глазами, будто нувориш — перед ним одна на авансценке ты совсем раздетая сидишь. Пусть тебе, жестокая, неловко станет возле моего одра, ежели поспешно драпировкой не прикроешь пышного бедра. Переутонченна и мясиста, выглядишь уже не по-людски, разлетясь на импрессиониста радужные бледные мазки. К лилиям, кувшинкам, их излову я и сам не равнодушен, но уступаю не цветам, а слову, что теперь в груди раскалено. Мой удел — с линолеумным полом в невпрогляд задымленных кафе заседая, ссориться с глаголом и посильно мыслить о строфе. 3
H.G.
He мешая сонным рыболовам куковать в преддверии зимы, под зонтом раскидистым не новым двигались по набережной мы. Обгоняли баржи нас упрямо в водяной назойливой пыли. И клешни с наростами Notre-Dame как всегда маячили вдали. Много-много лет назад в России, познакомясь, спрашивал тебя о мещанской вашей энтропии, в ту тихонько сторону гребя. Горячась, ты отвечала грозно: скоро, мол, на ней поставим крест. Что же медлишь — или слишком поздно, или трудно за один присест? В шелковой рубашке на кровати у меня тут в беженской норе выглядишь принадлежащей к знати. Восемьдесят третий на дворе. Помнится, в сознании крутилась новость, что Андропову хана. И бывало, дня не обходилось без бутылки красного вина.4
В солнцепек в необозримом храме воздух всё равно холодноват; вековая копоть въелась в камень и зверьки оскаленные спят. В алтаре гигантская розетка с красно-синим блестким витражом, словно Бога огненная метка или космос, срезанный ножом. Шли с тобой, нечёсаные, темным бесконечным нефом боковым и таким же сердцем неуемным были ближе мертвым, чем живым. А еще поблескивала кварцем в получаше каменной вода, чтоб смочить негнущиеся пальцы прежде чем перекреститься, да. Наконец, передохнув немного на одной из лавок для мирян, так и не отважившись с порога испросить прощенье за изъян, мы вернулись в городской зверинец, малодушно оставляя тот древний дом, похожий на эсминец, что сойдет со стапелей вот-вот. 5
Трехэтажным обложив Монтеня, свой кожан пожертвую бомжу. Чтоб не быть похожим на тюленя, как по расписанию хожу в тускло освещаемые залы, где подруги из агитбригад и другие интеллектуалы по мишеням яростно палят. И сегодня, нахлебавшись втуне оппортунистических бодяг, что не всё приемлемо в Цзэдуне и в России вышло всё не так, словно выполняющие разом сердцем продиктованный приказ, мы идем притихшим Монпарнасом, и не останавливайте нас. С древних башен скалятся химеры; ректорат сочувствует порой. Хунвейбины, кастровцы и кхмеры, каждый — диалектик и герой. Ленин прав, что в надлежащем месте в нужный час собраться должно нам и, священнодействуя из мести, вставить клизму классовым врагам. Поделиться с друзьями: