Клены в росе,в пятнах огня —желтые все.Хоть у менямного в родусереднячков,в лес не войдубез темных очков,тех, что с собойна ночь в подвалрыцарь скупой,видимо, брал.За золотымстала лазурьтемноседымскопищем бурь.Солнца на днедиск там пропал.Словно вовнекто-то сказал,тихо сказал,как отрубил,что отгуляли отлюбил.Холод влетитв грудь — и окрествсю превратитземлю в асбест.Но не забытстарый кожан,истовый бытлиткаторжан.Если найдешьуголь-глагол,пепел трясешьпрямо на стол,чтобы отсельвзять мы моглиболь в колыбельотчей земли.3. Х.1999. Калуга
КАНУН
Необязательныйход жизни кратный,враз поступательныйи обратный.И тем отчетливейбылое в хмари,чем ты рассчетливей,черствей и старе.Когда светаеттеперь в окошкемоей сторожки,никто не знает.В сей миг досугаи «или — или»спросить бы друга,да он в могиле:мол, помнишь летои нас шакалов,гудевших где-тоу трех вокзалов?Но зелень вянет,она пятнистей,шершавей станети золотистей.Могла до вьюгифорсить в жакете,но и подругиуж нет на свете.Кристаллы сада.Моя хибарка —в углу лампада,в ногах овчарка.Мороз по кожебежит пороюи сердце тожеготово к сбою:вдруг на халявузаглянет третьек нам на заставутысячелетьеи мельтешеньевоспоминаний —канун крушениямирозданий?1999
ПАМЯТИ РОМИ ШНАЙДЕР
Мне, презиравшему осторожность,подозреваемому в измене,не просто было пройти таможню.Прыжок — и я в добронравной Вене.Иду по ней, будто Лазарь в коме,еще ни в чем не поднаторевший,и вижу всюду портреты Роми,незадолго перед тем умершей.То темнорусая молодаяс неугасающими зрачками,то подурневшая испитаяс глазами, скрытыми под очками.С тех пор на прежние дивидендыживя и чувствуя, что тупею,я в синема небогатых лентывсегда отслеживал — если с нею.Узнал изгибы её, изъяны.Но два часа проходило, час ли,и небольшие киноэкраныс дождем помех неизменно гасли.Но будет, будет болтать об этом.Потом за столиком ли, за стойкой —тут сообщение под секретом —кончалось всё под шумок попойкой.Мы с Роми были единоверцы —с чем соглашалась её улыбка.И хоть в груди еще ходит сердце,ему там зябко вдвойне и зыбко.
«Мой отдалённый друг…»
Всё прощу, но уйди,ангел мой, по-английски.
И.Л.
Мой отдалённый друг,друг короля без свиты,взятого на испугвдруг со своей орбиты,помнишь, среди зимыв цоколе под высоткойкак запасались мына ночь икрой и водкой?Ты была в оны днипылкий стратег и тактик,не уступавший нипяди родных галактик,даже когда на видв сумраке небогатомсходствовал твой прикидскинутый с маскхалатом.Разве ответишь «да» —откликом мне на окрик?В нашей любви тогдакаждый шажок — апокриф.Ёжики фонарейсловно садки Эдема.Ночью она видней —солнечная система.Я у тебя одинбудучи по идее,смолоду до сединдожил при Берендее.Ты у меня в грудив виде зарубки, риски.Всё прощу, но уйди,ангел мой, по-английски.25. VI. 2000
ДЕКАБРЬ 89
Вот говорят, что менты — злодеи,что избивают в своих застенкахвсех честных мучеников идеидо дрожи в голосе и коленках.Не знаю, я разменял полтинник,был поддавальщиком и скитальцем,давал понять, что остряк и циник —никто не тронул меня и пальцем.Наоборот, по указке стрёмнойя фараоновой рукавицылегко нашел переулок темный.А до того мы с тобой, как птицы,общались только по телефону.Из эмиграции-заграницыя видел родину — как иконунерукотворную из темницы.Разлука делает фетишистом,блазнит заданием сдвинуть горы.Открыла мне в кимоно пятнистомты заедающие запоры.В ту зиму происходило с намисо всеми что-то, о чем не знали.Под слишком тусклыми фонарямилетел снежок по диагонали.Стараюсь вспомнить, что дальше было,как уживались блокада с нэпом.Должно быть, ты меня не любила,впотьмах шептавшего о нелепом.
ПОЕЗД ДАЛЬНЕГО СЛЕДОВАНИЯ
На древних на рельсовых стыкахпотряхивает наш Ноев…В повадках, одежде, ликахзаметны следы запоев.Помятые непоседы,ограбленные на старте,горячечные беседызаводят, теснясь в плацкарте.Хорошие логопедыдолжны языки нам вправить,чтоб стало, зашив торпеды,чем русского Бога славить.Родная земля не родит,как ветвь, не дает побегов.По новой на ней проходитротация человеков.Застиранные тряпицыраздвинутых занавесоки сажи жирны крупицы.А дальше — один подлесокда воронв темнеющей сининад дюнами вьюжной пустынии держат удар непогодывсе долгие долгие годы…27. III. 2000
СПУТНИЦА
Где над коммерческим мельтешеньемвысотка высвечена закатом,я принял правильное решеньеи мельком сверился с циферблатом,предпочитая трястись в вагоне.В халупах ближнего Подмосковьянеуязвимый, как вор в законе,имею хазу, верней, зимовье.Ну а напротив — не просто лица:а по рабочей, видать, привычкесветловолосая ангелицауснула запросто в электричке.Оставь, входящий сюда, надежду,но вновь и вновь мы глазами ищемколено в черном капроне междуполой дубленки и голенищем.Что снится загнанной топ-модели,по совести, представляю слабо,как впрочем, под простыней метелии всей России времен разграба.…Непримиримы в своем азарте,уж год тупеем с подругой розно.Отзимовал я в своей мансардесмиренно разом и монструозно.Когда же в фортку в свету неяркомповеет ветром живоначальным,вернутся птицы с югов с подаркомна лапке тоненьким обручальным?
«В дни баснословных семестров, сессий…»
В дни баснословных семестров, сессий,перемежающихся гульбой,когда в диковину было вместенам просыпаться еще с тобой,щенок с запутанной родословнойкичился, помню, копной до плечи освоением жизни, словнотого, что следует жечь и сжечь,нося ремесленные опорки.А у тебя-то тогда как разчего-то было из нерпы, норкии голубиные тени глаз.Покрытой свежим снежком Волхонкивдруг заблестевшие огонькив стране нетленки и оборонкинедосягаемо далеки.Нас развело по своим окопам.Грозя грядущему кулаком,я стал не то чтобы мизантропом,но маргиналом и бирюком.Хотя, как в консульство Парадиза,порой наведываюсь в музей:гляжу на красных мальков Матиссаи вспоминаю былых друзей.
ЗАСВЕТЛО
Когда ты засветло бываешьв потемках дома моегои всё как будто обещаешь,не обещая ничего,и бормоча: какое счастьевдруг после черной полосы,расстегиваешь на запястьесоскальзывающие часы,я, как ныряльщик неразумный,поспешно убеждаюсь в том,что беспокоит вихрь бесшумныйшиповник белый за окном,и не страшусь колоть щетинойтвое раздетое плечо,и мне от нежности звериной,как молодому, горячо.
«Бывало, под мухою…»
Яношу Гайошу, скрипачу и приятелю
Бывало, под мухоюпо молодостиприму и занюхаю.Прости и впусти.По жанру положенныйгерой в боевиктак входит, поношенныйне сняв дождевик,поклажу походнуюнеся на горбе,чтоб душу бесплоднуюдоверить судьбе.Ни роще в безлистии,ни, проще сказать,беде в бескорыстиинельзя отказать.Жизнь сделалась прожитой,нагнавшей слезуна кисти мороженойрябины в лесу.Раздетая донагазазывная даль.И с вальсом из «ДокторЖиваго» февраль.Мнил, дело минутное,но вот тебе на:последние смутныесбылись времена.В оконце алмазнаякупина горит.И жизнь безобразнаяуснуть не велит.
КАССИОПЕЯ
Июнь, опоив горьковатой отравой,своим благолепием былобязан сполна курослепу с купавой,кувшинкам, врастающим в ил.Тогда, поразмыслив, я выбрал в итогевсё лето гулять, бомжевать,а зиму зализывать раны в берлоге,пока не начнут заживать.Привыкший к своей затрапезе, едва лия вдруг испытал интереск богатству, когда б не купил на развалеподержанный атлас Небес.И сразу же стал на догадки скупее:сродни ли — сказать не берусь —неровно мерцающей Кассиопеепокойная матушка Русь.Своим чередом приближаясь к отбою,глотая слюну с бодуна,я так и не смею проститься с тобою,родная моя сторона.Когда световые года пронесутся,хотя нескончаем любой,а вдруг доведется, робея, коснуться,мне ризы твоей гробовой?27. VII.1999 Желомеено