Чтение онлайн

Левачество считалось настолько святым, что в свое время крестьяне Ванцина, приклеив одной вдове, которая давала им под проценты немного денег, заработанных продажей самодельных тканей, ярлык «ростовщица», сжигали свои расписки, не возвратив ей даже основную сумму взятых денег. Если бы руководители, стоящие за спиной этих бедолаг, не подстрекали их, честных крестьян, на такие поступки, то последние не позволили бы сами проявить такую бесцеремонность.

Когда-то в Ванцине я услышал историю о вступлении командира роты Ли Ын Мана в вооруженный отряд и очень удивился. Вначале вооруженная группа принимала в свои ряды только выходцев из рабочих, бедняков и батраков. А у семьи Ли Ын Мана было примерно 10 тысяч пхен (мера земельной площади, равна около 3,3 кв.м. — ред.) тощих земель на склонах гор. Из-за этого он не считался бедняком или батраком.

Будущий командир не раз обращался к вооруженной группе с просьбой принять его в отряд, но под предлогом «неблагонадежности» из-за социального положения товарищи каждый раз отказывали ему в этой просьбе. Говорили, имеешь 10 тысяч пхен земель — значит, середняк.

Ли Ын Ман долго страдал из-за этого и, наконец, решил тайком от родителей продать землю. Назаработанные деньгион купил ящик браунингов, привез их в отряд и вновь начал уговаривать товарищей. Лишь после этого поступка приняли его в вооруженный отряд. Ли Ын Ман был очень рад тому, что стал партизаном. Но вот члены его семьи, потеряв за одну ночь всю землю, растерянно смотрели в небо, охваченные тревогой за судьбу дальнейшего своего существования.

В Цзяньдао все больше и больше крепла моя решимость отвергать и не допускать левачества. С тех пор, можно сказать, я всю свою жизнь боролся с этим идейным пороком. Опыт, добытый нами в годы деятельности в Цзяньдао, сыграл большую роль тогда, когда мы боролись за предотвращение левацких перегибов и ликвидацию бюрократизма после освобождения страны.

Крикливыми «революционными» фразами и сверхпартийными призывами «левые» элементы всегда будоражат массы, подавляют их инициативу и обманывают, движимые честолюбием и карьеризмом. В подобных случаях эти леваки стараются походить, говоря образно, на танки или бронемашины, мчащиеся на передних рубежах. Вот почему переодетые контрреволюционеры всегда перевоплощаются в «левых» элементов. Учитывая это, коммунисты всегда должны быть начеку и тщательно закрывать все лазейки, чтобы левацкая тенденция не проникала в их среду.

Вследствие последствий левацких мероприятий совета на опорных партизанских базах возникали колебания и неразбериха, которые трудно было поправить. Многие семьи, охваченные недовольством советскими мероприятиями, ушли во вражеские районы.

Однажды ночью я вместе с бойцами отправился на Третий остров, где политруком 2-й роты работал Чвэ Чхун Гук. По до роге нам повстречалась одна семья, хозяин которой-человек среднего возраста — вместе с женой и детьми решил уйти из партизанского района. Они выбрали для этого ночное время, так как боялись, что днем их захватят левацкие элементы и приклеят ярлык «контрреволюционер». Членов семьи было пятеро: муж, жена и трое малышей. У них было мало домашнего скарба — шли почти с пустыми руками. Хозяину было под пятьдесят. Увидев людей с оружием, он дрогнул в страхе. Наверное, подумал, что теперь ему конец, раз обнаружен партизанским командиром.

— Какое преступление вы совершили? — мягким голосом спросил я, обнимая одного за другим детей, дрожащих от холода.

— Нет, никакого преступления мы не совершили.

— Тогда почему покидаете партизанский район?

— Нельзя жить здесь, не дают покоя…

— Куда хотите уйти? Во вражеском районе еще тяжелее будет жить.

— Мы раньше пришли в партизанский район, бежали от гонений японцев. Разве можно теперь снова идти к ним? Хотим перебраться в безлюдную горную глушь. Будем там заниматься подсечным хозяйством, сводя концы с концами. Думаю, легче будет на душе.

Слушая его, я переживал очень тяжелое чувство. Терзала меня мысль: «Уходят люди в более далекую, чем Мацунь, горную глушь, потому что там им будет спокойнее на душе. Но ведь жизнь в тех краях не сулит им ничего хорошего. Чем они будут жить завтра?»

— Пока же еще не оттаяла земля и не появлялись побеги трав. У вас есть что-нибудь на первый случай? Как вы сможете сводить концы с концами до весны?

— У нас ничего нет. Тружусь из последних сил, мне теперь все равно, что жить, что умереть… Теперь совсем надоело жить.

Его жена, стоявшая рядом, слушая мужа, вдруг начала рыдать. Плечи ее вздрагивали. И трое детей, находясь в моих объятиях, тоже плакали, больше не сдерживаясь.

Растерянно стоял я во тьме, сам глотая слезы, что текли по щекам. Думалось: «Если люди уходят отсюда один за другим, то на кого же мы будем опираться в революции? Почему наша революция оказывается в столь большом затруднении?» Вот как пагубно сказывались последствия безрассудных мероприятий руководителей совета.

— Скоро поправится сложившееся положение. Не падайте духом. Будем вместе ждать того дня, когда в лучшую сторону изменится ситуация, — сказал я.

Я велел бойцам привести обратно в дом всех членов этой семьи, встретившихся нам неожиданно на дороге. Тут же изменил свое намерение следовать в казарму 2-й роты и заночевать там, а пошел к старику Чвэ Чжа Ику, живущему в Сидапо. Увидя столь печальное положение людей, я хотел глубже вникать в души жителей партизанских районов.

Чвэ Чжа Ик — отец Чвэ Ин Чжуна, который начал партизанскую жизнь бойцом Ванцинского отряда особого назначения, а впоследствии воевал командиром роты, потом командиром полка отдельной бригады и погиб в бою. Каждый раз при посещении Третьего острова я обязательно навещал старика Чвэ.

Это был человек широкого кругозора. Ведь в свое время он работал секретарем Северной военной управы, руководимой Со Иром. Более того, он был человеком общительным и откровенным, от него можно было услышать немало полезных советов.

— Как поживаете на эти дни, уважаемый Чвэ? — обратился я к нему.

На мой приветливый тон старик отреагировал довольно странно:

— Живу потому, что не могу умереть, — сказал он.

Я подумал, что этот своеобразный ответ старика выражает настроение жителей партизанского района, а поэтому снова спросил:

— Так трудно жить в партизанском районе?

На этот раз старик, еще более рассердись, вдруг ответил довольно громко:

— Я сдерживал себя в то время, когда советская власть забирала рабочий скот и сельхозинвентарь. Знаю, такое уже было в России, когда там осуществилась коллективизация сельского хозяйства. Мы думали, что это, наверное, по их примеру. Но несколько дней назад у нас устроили общественную столовую и отобрали у всех семей даже ложки и палочки. И вот теперь я плюнул на все это. «Разве нам, старикам, — говорю я, — пристало в холод ходить в столовую три раза в день, оставив свой дом с отопляемым полом? Не могу больше так жить. Если хотите организовать коммуну или артель, чертов мир, то, пожалуйста, создайте их только для молодых. Мы не можем следовать за ними, силы не хватает». На этот раз под предлогом ликвидации феодализма и по другим надуманным причинам заставили снох критиковать своих свекров на общих собраниях. Была ли столь дурная затея за пятитысячелетнюю историю нашей страны? Несмотря на это, мой сын Ин Чжун позволил себе упрекать меня в распространении клеветы о совете. Поэтому я и хотел бы сломать ему хребет,

Отец командира партизанского отряда плевал на советские мероприятия и по верну лея к ним спиной. Значит, не было больше надобности узнавать настроение других людей.

Впоследствии в те дни, когда в партизанских районах наступило время страха из-за ультралевацкой борьбы против «Минсэндана», и в те печальные дни, когда партизаны и жители в связи с роспуском партизанского района расстались со слезами на глазах, я часто вспоминал старика Чвэ, который, ударяя кулаком в грудь, жаловался на сложившееся положение.