Строка растаяла на грани заката,погасла зарница последнего звука.Осталось недолго. И позднее летопройдёт безмятежно, останется слепком,почти наудачу – движеньем на север.Побег не навстречу, на встречу с собой.А что остаётся: себе лишь поверить —и руки на руль, и лечь на них лбом.В дороге, на дальней автостоянке,среди незнакомцев, потерянных тожев стране неизбежного перемещенья,где языки звучат наизнанку,и радио в бреющем воздухе режет,и совести отвечать уже незачем.Пройти наудачу по краю провала,взглянуть на секунду в глаза безвозвратно,три жизни уж прожил – всё кажется мало,четвёртую ночью отложишь на завтра.А завтра пойдёшь на работу, закуришь,заскочишь, закусишь, ответишь на письма.Но сам-то себе, как ни странно, не веришь:что это и есть та самая жизнь.Себя узнаёшь: вот школьное фото,«Княжна Мери» открыта на нужной странице.И жалко себя, как было когда-то,и так далеко до этой границы.
* * *
Выдохнешь. Вылетают слова,словно Лермонтова души зола.Уильям Блейк расстегнул ворот,увидел уголь. Похоронен чёрт знает где.Этот стержень, лезвие, конус,уходит под землю,в последнюю осень. Мороситдо обеда. И после. Скучно на даче.Чеховы съехали. В Ялте скучно.Ферзя увезли. Тихи поля Галлиполи.Дарданелл блеклый берег. Победители в фескахслепы, пьют чай из мензурок.Доктор Живаго устроился на две ставки.Хватает на отпуск на Валдае.Там тоже дождь и татарва. Ничего нового.Болезнь развивается естественным образом.Бузина, белена да черемша.В завещании – два кота и приёмная дочь.Последнее простят, но не забудут.Или забудут, но не простят. Что ещё хуже.Вот и последнее слово приветствия.Здравствуйте, как поживаете?Меня зовут Лена. А как же ещё?Воистину, уже в трёх поколениях нету фантазии.
* * *
Всё, что заплачено и оплакано,всё, что замётано и отведено,метит судьба нитями белыми,словно на шкуре звериной отметины.Ну и пора, пока зарубцуется,дышишь и куришь, чай без сахара.Ночью тиха непроезжая улица,в этих местах не нужна охрана.Ни она, ни охранная грамота не надобны.Морен надолбы как замка башни.Пошли мне туда письмо до востребования.Помнишь, как было в жизни вчерашней?Ходишь к окошку, смотришь на девушку.Она стареет от раза к разу.Пора принять, наконец, решение,и всё разрешится совсем и разом.А я всё жду – может быть, сбудется,давно пора смириться с данностью.Молоко да хлеб, в небе туманность.Вот стол да порог, вон небесная лестница.
* * *
Минус двадцать пять. Лафа, ребята!Милый репродуктор поцелуй.Ледяное утро безвозвратнопревратилось в мёрзлую золу.Чёрный ход забит ещё с гражданки,с тех времён последних белошвеек.Дворники хрустели спозаранкучёрным льдом по слюдяной Москве.Шли они, лимитного призыва,и крошилась винегретом речь.Южная, тверская и с Сибири,и темнела беспредельно ночь.«Ароматных» дым атакой газовойисподволь по домовым углам.И отец, пропахший йодом, камфоройи Вишневской мази сытным запахом,тихо вслух Есенина читал.
* * *
Ты когда-нибудь снова входил в свою прошлую жизнь,где твои зеркала висят по текучим стенам?Проснись, говорит она, говорю – проснись!Это только ночная дикая пена.А ты, как зомби, идёшь один, говоришь с детьми,в голове крутишь Солярис, чай пьёшь с тенями.Проснись, живи третью жизнь – она всё твердит.О чём говорит, когда близкие приходят за нами.И чтоб ты ни делал, куда бы ни шёл,заломив на седой голове незримую кепку, —далеко не уйдёшь. Так зияет неровный шов.Ползёт, на живую нитку любви сшитый некрепко.Так всё узнаваемо, зримо при свете сквозного дня,больнее и резче, чем донной бензо-диазепиновой ночью.Как жить так можно – теряя, бросая, раня,когда время не лечит и боль пульсирует горше?
* * *
Где-то в сознании – газгольдеры, чёрные дыры, аспид нутра,как эпидемия гриппа мятежных двадцатых.Кроется предназначенье на дне до утра,Родины дальней верста в цветах полосатых.В сотках на всех, в набухающих венах дорог,в небе отёчном, нависшем над городом сонным,где продолжается кем-то отмеренный срок,но воспрещается вход посторонним.Я постою, стороной по краю пройдувдоль государственной, мне неизвестной границы.Лица родных и друзей поплывут поутрув свете Господнем, в преддверии тихого сердца.И не понять, почему же ещё невдомёк —так далеко на окольном пути провиденья:город в тумане, где мы проживаем вдвоём.Но не помогут от грусти эти картонные стены.
* * *
Я проснулся, забыл две строчки.А потом нахлынула муть с панталыку.Так подумаешь, а что проку, не проще ли?Вести, хлопоты как из ведра с дыркой.Вести, новости, день ненадёванный,грусть невесомая лучом подсвечена.Вот и странник тот очарованныйпревращается в жида вечного.Безъязыкого в бесконечностислов стихии, явлений чуда.Там, по пересечённой местности,архетипом плывёт Иуда.Словно душный туман от фабрикитех мазутных годов идиллии.И чернеют в земле сребренники,где Иуду давно зарыли.Мы бредём от холмика к холмику,и не видно на расстояниив дымке утренней того облика.Что-то там мерцает за облаком,а приблизишься – медленно тает.
* * *
Холодок бежит за ворот.Поводок плывёт по горлу.Человек бежит за город.Далеко не убежишь.Ешь изюм, малину, творог.Минералка – по утрам.Ты же сам себе не враг!Так подольше поживёшь.Только не глядись в осколок:там ограда и овраг.
* * *
Химчистка, девки, кот уставшийбредёт на цепи в городской окрестности.Здесь, в государстве орла и решки,я занимаюсь подпольной деятельностью.Виртуальная жизнь, ветра от гаванина излёте зимы к сетям астении.Уплывает облако в дальнее плаваниеи оседает на дальнем сервере.Имперский путь за кордоном тянется,пылит дорога навстречу Аппиевой.Вряд ли судьба до поры изменится,но пора уже выдавливать каплюза каплей, что на лето и задано.Ветер гудит в проводах разлуки.Скрипит турникет райского сада,чужая жена заломит руки.А я привык. Вот, билет уже выписан.Рожа на визе – хоть в барак транзитом.В метели мерцают бледные лицана отмороженном том граните.Метёт позёмка в полях безвременья,виза ветшает в столе одноразовая.«На будущий год», – говорят евреи.И последнее слово ещё не сказано.
* * *
Она, в принципе, безответна.Обращайся к самому себе,невольно жестикулируя,сквернословя косноязыко.В процессе валянияу бетонной ограды Храма Искусствлежи, наслаждайсясвоей музыкой.Глядишь, автобус проедет,женщина через жизнь пройдёт.Поезд далёкий, собеседник милый,гудком ответит.Где-то в белёной комнатеона пряжу свою прядёт.Тут и там узелком неприметным метит.Так что, гляди, вся ткань в узелках, стежках,в узорных петлях, потом – в швах и разрывах.Слышишь, словно табачный дым, тает подпольный страх,когда полночное дно – всё живое, в небесных рыбах.
* * *
Облако, озеро, только нету башни.Дышу в пронизанном солнечном срубе.Сосед Тургенев пройдёт на охоту с ягдташем.Зайдёт, присядет за стол, «Earl Grey» пригубит.Головой покачает: постмодернисты!А потом вздохнёт: «Бедная Лиза!..»Перед нами обоими лист стелется чистый.Посидит, уйдёт, вспомнив свою Полину.Он уйдёт, и стих его тает белый,как следы января в холодящей чаще.Незримый джип затихает слева.Слава Богу, Сергеич заходит всё чаще.Слава Богу, вокруг гудит заповедник,и здесь в глубине нету отстрела.Пусть это будет полустанок последний,где душу ждёт небесное тело.Летит оно, – скорей всего, мимо.Висишь среди крон в деревянном кресле.Вокруг леса шелестят верлибром,Да ветер гудит индейскую песню.
* * *
Л. К.Риверсайд-парк листвою медленно выстлан.Бульдожка счастлив, комочек тепла лучится.Я с того берега, слава те, Господи, высланв город, где всех нас выкормила волчица.Мы в плавучем дому теперь, дорогая.Зелёная память московских дворов мерцает.Закроешь глаза, дотянешься до родного.Но где оно спит, мы и не знаем сами.Это наш дом, где наше не знают имя, норыбой мезуза летит на свет от порога.Зимней грозой по реке прошумел Уитмен.Только из этой реки ты не пей на дорогу.За рубежом светлячки дрожат над Нью-Джерси,цепью на север, вверх по долине.На берегах последних мы остаемся вместе.В небо Манхэттен плывёт на каменной льдине.