Чтение онлайн

Летом родители обычно снимали дачу и отправляли нас с бабушкой за город. Здесь она прежде всего заводила цыплят, которые желтыми комочками копошились в большой картонке, а когда подрастали — во дворе. Потом с посадки огурцов и помидорной рассады приступала к огороду. Для меня это было увлекательной игрой, и я с удовольствием возилась в земле, глядя на взрослых, окучивала картошку, полола грядки. Потом поспевала клубника, заготавливалось варенье, и так до самой осени. До коровы у нас, правда, не доходило, но бабушка долго и мечтательно вспоминала свою Красавку, которая была у нее еще до войны и давала какое-то необыкновенное молоко.

О военных годах бабушка почти не говорила, но один рассказанный ею эпизод мне запомнился крепко. Летом сорок первого года вместе с многочисленными беженцами она шла из Смоленска в сторону Москвы. Собирались тогда в дорогу спешно, брали с собой то, что подвернется под руку. Наверное, поэтому на телеге вместе с другими пожитками оказалось и большое железное корыто. Оно всем мешало, но бабушка упорно тащила его с собой, как реликвию из старой, довоенной жизни. Пыльная дорога шла среди полей, местность была открытая. Лишь вдалеке виднелся лесок. Внезапно все услышали далеко позади звук самолета. Он летел низко, и сначала подумали, что это наш истребитель возвращается домой. Заблуждение длилось недолго: самолет еще больше снизился и начал расстреливать беженцев. Укрыться было негде, и все бросились врассыпную. Бабушка потом никак не могла вспомнить, что же она делала, но очнулась в придорожной канаве, лежа под своим корытом. Уцелевшие попутчики рассказали, что она бежала от самолета, накинув на себя корыто, метров сто, пока не упала в канаву. А на корыте потом обнаружили несколько отметок фашистских пуль. Вспоминая этот случай, бабушка вздыхала и одновременно посмеивалась над собой, а я все старалась представить, как это моя солидная бабуля могла поместиться в корыте.

С московской жизнью и столицей бабушка освоилась очень быстро, и первые мои познания о родном городе были почерпнуты от нее. Недалеко от нашего дома проходила улица Горького, и прогулки по ней всегда были радостью. Ведя меня мимо зданий и сияющих витрин знаменитых магазинов, бабушка обычно рассказывала, что здесь было до революции, что до войны и что находится сейчас. А в предпраздничные дни мы с ней рано утром отправлялись занимать очередь за традиционным "арахисовым" тортом у большой булочной, что находилась напротив Елисеевского гастронома. Там, в подворотне, самозваные распорядители очереди писали на наших ладонях чернильными карандашами трехзначные номера. Промаявшись несколько часов, мы становились обладательницами тоненького, вафельно-шоколадного, украшенного несколькими орешками лакомства, которое по нынешним временам и тортом-то не назовешь. Но оно казалось нам более привлекательным, чем огромные шоколадные зайцы в подарочных коробках, которые выставлялись тогда в витринах, но никем, по-моему, не покупались.

Изредка на прогулки со мной отправлялся отец. Это было уже почти праздником: в витрине детского магазина можно было показать понравившуюся игрушку, у другой витрины засмотреться на диковинный ананас, имея хорошие шансы на то, что все это будет куплено. Потом, правда, отец получал от матери строгий выговор за то, что "балует ребенка", а ребенок уже ждал следующей прогулки. Правда, не все меня устраивало: одетый в военную форму, отец должен был постоянно козырять, а это, как мне казалось, очень мешало нашему общению. Пришлось применить "военную хитрость" — во время прогулки все время держать его, именно правую, козырявшую руку, наивно надеясь, что это не даст ему отвлекаться.

Вообще же отец дома бывал нечасто, постоянно улетал куда-то в командировки, и названия мест, куда он отправлялся, запомнились мне с раннего детства. Только через много лет, сама попав в авиацию, я узнала, что это были названия аэродромов.

Между тем бабушка приноровилась к летной профессии отца так же быстро, как и ко всему укладу московской жизни. Правда, сама она так ни разу и не летала на самолете, даже пассажиром. Тем поразительней то, что на традиционный детский вопрос: "А откуда я взялась?" бабушка заявила, что меня привезли с Луны.

— Неправда, туда же никто не летал! — резонно возразила я.

— Никто не летал, а папа взял да слетал и привез тебя.

— На чем же он летал?

— На самолете, я сама видела, — с этими словами она подтащила меня к окну, выходящему во двор нашего дома.

Посередине двора была большая круглая клумба, и, кажется, я засомневалась, что сюда может сесть самолет.

— Ты не понимаешь! Он сел прямо на клумбу, — вдохновенно фантазировала бабушка. — Папа тебя вынул из кабины, мы посмотрели и решили, что ты нам подходишь. Все соседи это видели, знаешь, сколько народу сбежалось!

Последний довод для моих шести лет был решающим, на время я смирилась с бабушкиной версией, но потом все-таки еще не раз подходила к окну и прикидывала, как же сюда может приземлиться истребитель. Тогда, по моим понятиям, все самолеты были юркими истребителями, большая фотография которых висела у нас на стене. Настоящих самолетов я еще долго не видела, и представление о том, как они садятся, сложилось, скорее всего, по телепередачам. Телевизор был тогда для меня главным источником информации и самым любимым развлечением.

Ящик с маленьким экраном и увеличительной линзой стоял рядом с большой, уютной тахтой. Мне нравилось, забравшись на нее с ногами, смотреть мультфильмы и другие передачи. Правда, долго мне это делать мать не позволяла и отправляла "на боковую" точно в положенное время. Иногда, когда я болела и сидела с завязанным горлом весь день дома, делалось исключение и можно было посмотреть взрослую телепрограмму. В один из таких вечеров показывали балет "Жизель". Главную партию исполняла Галина Уланова. Впечатление было незабываемым! В темной комнате на экране телевизора жила, любила, сходила с ума и погибала улановская Жизель. Мне не было тогда и семи лет, но волшебство исполнения было так велико, что и сейчас, закрыв глаза, я вижу перед собой Жизель — Уланову. Она смятенно мечется по сцене, узнав об измене и не веря в то, что обманута. Я уже не смогу и не хочу представить себе другую Жизель. Чтобы сохранить это детское впечатление от искусства великой балерины, я потом никогда не ходила в театр на этот балет.

Переселение из одного района города в другой, наверное, для каждого москвича дело запоминающееся и порой психологически не простое. А если тебе при этом всего шесть лет, то событие это представляется началом какой-то новой жизни. Так было и со мной, когда наша семья, получив новую квартиру, перебралась на Смоленскую набережную. Наш маленький двор с большими ажурными воротами, милый, уютный садик у Патриарших прудов — казалось, все осталось в каком-то далеком, дошкольном мире. Теперь мы поселились на шестом этаже огромного, только что построенного дома. Это была другая Москва, другие масштабы. Здесь как бы столкнулась новая, победная архитектура послевоенного периода со старой, патриархальной.

Прямо под нашими окнами широкой лентой текла Москва-река. На другом берегу ее, чуть правее, гордо возвышался шпиль новой гостиницы "Украина". Слева, рядом с нашим домом, через реку был переброшен единственный тогда в городе метромост, и голубые составы начинали сновать по нему ровно в шесть часов утра. Тогда, в 1955 году, еще не построили гранитную набережную и зимой можно было спуститься к реке и перебраться по льду на другой берег, что многие и делали. Лишь спустя несколько лет, когда был сооружен просторный Калининский мост, а в берега врезался гранит, зимняя тропинка на льду реки перестала существовать. Наш микрорайон был характерен для Москвы пятидесятых годов.

Осенью того же года меня записали в школу № 637, которая стояла около улицы Чайковского в окружении маленьких, старых домишек. Она была расположена близко от дома. Чтобы пройти к ней, мне надо было свернуть с набережной в Проточный переулок, миновать полтора квартала, пересечь трамвайные пути и прошагать еще метров сто.

Первый школьный день запомнился морем цветов во дворе и строгой напутственной речью директора, обращенной к нам, первоклашкам, и выпускникам. Дальше пошли школьные будни.