Чтение онлайн

Александр Николаевич Скрябин широко пропагандировал идею о том, что каждому музыкальному произведению, каждой музыкальной фразе и тональности может и должна соответствовать определенная световая гамма и что именно такое единение музыки и света способно оказать на человека наибольшее воздействие. Желая убедить в этом современников, Скрябин устроил в одной из комнат своей квартиры своеобразный концертный зал, где звучавшая музыка сопровождалась световыми эффектами в соответствии с разработанной им светопартитурой. Вот эта комната и стала основой музея Скрябина.

Обо всем этом нам поведала пожилая женщина — сотрудница музея. А затем здесь же мы увидели и услышали светомузыку. Мы сидели в длинной комнате на составленных рядами стульях. По полу вдоль стен тянулась неширокая, закрытая металлической решеткой щель, в которой размещались десятки разноцветных ламп. Окна закрыли плотными шторами, погас свет. Послышалась музыка, и одновременно по стенам комнаты побежали разноцветные лучи. Чем громче и напряженней становилась музыка, тем сильнее было буйство красок вокруг нас, все больше красного цвета присутствовало в их палитре. Потом мелодия стала мягче, спокойнее. Соответственно более нежными стали и лучи света. Казалось, что мы сидим на каком-то острове, а вокруг нас плещется море света, управляемое чьей-то невидимой рукой. Впрочем, оглянувшись назад, мы увидели женщину, сидящую за специальным пультом, которая, глядя в лежащую перед ней скрябинскую партитуру, действительно управляла этим "морем". Конечно, использовавшееся оборудование не шло ни в какое сравнение с современными техническими средствами, позволяющими организовывать подобные световые эффекты в залах, рассчитанных на тысячи зрителей. Но даже то, что мы увидели, убеждало в справедливости идеи Скрябина о сочетании и единстве музыки и цвета.

После этой необычной экскурсии нам захотелось организовать у себя в школе нечто вроде клуба любителей музыки. Не совсем еще понимая, в какой форме это будет сделано, мы все-таки принялись за дело, благо наши инициативы никто из учителей и на этот раз не сковывал. И в школьном комитете комсомола, где мне выпало заниматься культурно-массовой работой, были довольны.

Надо сказать, что заводилой различных дел обычно и выступал комсомольский комитет. Но иногда идея организовать какой-либо вечер, встречу, поход рождалась как бы сама собой и начинала витать в воздухе, а уж актив, комитет ее подхватывал и все вместе реализовывали. В принципе каждый мог предложить хорошую идею, но знал, что и заниматься ею придется самому, увлекая за собой товарищей.

После недолгих раздумий мы решили организовать вечера, на которых будут звучать произведения великих композиторов. Местом для этого выбрали кабинет физики, так как там плотно зашторивались окна: мы посчитали, что раз нет светомузыки, то надо хотя бы создать полумрак, чтобы лучше воспринимать услышанное. Оставалось срочно достать проигрыватель и определить, с чего начать. Первую часть задачи решила Галя Еременко, а вторую — вся инициативная группа.

Мы понимали, что большинство нашей аудитории составят те, кто никогда не интересовался классической музыкой, а потому для первого раза следовало предложить такое произведение, которое бы никого не оставило равнодушным. Это могла сделать, по нашему мнению, только "нечеловеческая музыка". К счастью, мы о такой знали по соответствующему высказыванию Владимира Ильича Ленина о Бетховенской "Аппассионате". На ней и остановились. Перед прослушиванием решили немного рассказать о самом композиторе, его жизни, истории написания знаменитой сонаты. Для этого пришлось устроить и самим себе основательный ликбез, "проглотить" сотни печатных страниц. Наконец-то все было готово.

Вопреки нашим сомнениям, пришли почти все одноклассники. Но как-то воспримут они услышанное?

Когда погас свет и зазвучали первые аккорды, даже самые отчаянные острословы и непоседы стихли, покоренные таинственной силой "Аппассионаты". Какой-то бурный, могучий поток нес нас за собой, то поднимая на волне, то бросая вниз, в пропасть, то опять вынося наверх. Когда музыка стихла, воцарилась тишина. Казалось, что каждого коснулось очищение, каждый заглянул в свое будущее, притронулся к чему-то возвышенному. Расходились притихшие, торжественные. Еще несколько раз собирались мы на музыкальные вечера, но после того как были прослушаны Первый концерт Чайковского, Лунная и Патетическая сонаты Бетховена, произведения Рахманинова, наступили летние каникулы. А собравшись осенью в школе, мы почему-то не возобновили наших музыкальных вечеров. Но, думаю, даже те, что мы успели провести, дали нам полезный эмоциональный заряд, подстегнули интерес к серьезной музыке. И все же главным в эти годы оставалась сама школа.

Она ничем не выделялась среди сотен подобных ей в Москве: не была ни экспериментальной, построенной по какому-то особому проекту, ни образцово-показательной, куда обычно водят делегации различных почетных гостей, что создает у ее учеников снобистские иллюзии. Наши наставники любили свое дело и честно его исполняли. В общем школа у нас была самая обыкновенная, без культа какой-либо одной профессии, к которой готовят всех под одну гребенку, без усиленного преподавания какого-то одного предмета, который потом "накормит, напоит и спать уложит". Это давало своеобразный простор нашим устремлениям. Каждый мог стать кем угодно, слова "все дороги нам открыты" воспринимались не как строка из популярной песни, а как реальность. И действительно, наши выпускники работали в самых различных отраслях.

Когда мы учились классе в седьмом, в школе проходил один из традиционных вечеров встречи выпускников разных лет. Как организаторы и распорядители на нем царили старшеклассники, нам же надо было встречать гостей, точнее, бывших хозяев школы.

Мне с подружкой вручили огромную толстую тетрадь, куда предстояло занести имена пришедших, год окончания ими школы, образование, полученное в дальнейшем, и их нынешнюю профессию. По наивности своей мы полагали, что, усевшись за стол перед входом в актовый зал и повесив соответствующее объявление, дальше делать нам будет почти нечего — взрослые люди сами выстроятся в очередь и чинно запишутся в нашу амбарную книгу. Но не тут-то было.

Встретившись после многих лет разлуки, пришедшие смеялись, обнимались, целовались друг с другом. Завидев своих учителей, они окружали их надолго плотным кольцом, втиснуться в которое было невозможно. Всем им было не до назойливых девчонок, уговаривающих сообщить свои анкетные данные. Лишь совсем недавние выпускники, которых даже мы помнили в лицо, с охотой подходили к столу и чуть покровительственно и небрежно сообщали названия своих институтов. Но всего этого, что называется, кот наплакал, и тетрадь оставалась почти пустой. Тогда мы сменили тактику. Дав гостям насладиться первыми минутами встречи, стали отлавливать их по одному. Дело пошло на лад. Тетрадка заполнялась сокращенными названиями институтов, которые окончили наши собеседники, и мы, в конце концов, отчаялись разобраться в этих непонятных для нас аббревиатурах: МХТИ, МАИ, МОЛМИ, МЭИ, МГПИ, МИХМ, МВТУ, ГИТИС, МФТИ, МИФИ… Проще было с профессиями — врач, инженер, шофер, учитель, слесарь, военнослужащий, механик, медсестра, артист, сборщик, моряк, ученый…

Пожалуй, только теперь нам стало ясно, что перед нами лежит множество дорог и все они одолимы. Ведь мы учимся в той же школе, зачастую у тех же учителей, что и эти взрослые, достигшие многого люди. Значит, двери всех этих институтов, учреждений или предприятий могут открыться и перед нами. Надо только правильно и вовремя выбрать, а потом добиваться своей цели. Как бы в подтверждение об этом говорили и выступавшие на вечере выпускники.

Благодаря им как бы новым взглядом удалось взглянуть на наших учителей, таких уже привычных и, казалось бы, изученных. Их прошло перед нашими глазами немало, все они сеяли в нас что-то свое, и в огромной степени благодаря именно им мы, их ученики, стали такими, какие мы есть.

После четвертого класса мы расстались с первой учительницей Анастасией Семеновной, преподававшей нам и русский язык, и арифметику, и историю, и географию. В пятом классе ожидала встреча с множеством новых наставников, и мы с обостренным любопытством пришли осенью в школу.

Нас встретила подтянутая, строгая женщина с гладко зачесанными и собранными на затылке в пучок волосами. Это была наша классная руководительница Нина Николаевна Сухова. На уроках русского языка и литературы, которые она вела, всегда устанавливалась тишина. После постоянной опеки в начальных классах манера Нины Николаевны обращаться с нами по-деловому, как со взрослыми, сразу понравилась. Да и вне уроков, во время различных сборов, походов и экскурсий, наша классная не давила своим авторитетом и властью, хотя и строго спрашивала с провинившихся. Несколько раз Нина Николаевна отправлялась с нами после уроков в Фили. Добирались мы туда на метро, потом еще на каком-то транспорте и наконец попадали в старый и не очень-то ухоженный тогда Филевский парк. Раскинувшись на высоком берегу Москвы-реки, он радушно принимал нашу шумную ребячью компанию. Нина Николаевна, обычно чуть суховатая и педантичная, попав в осенний, усыпанный желтыми листьями старый парк, преображалась: шутила и играла с нами.

Так прошли полтора года, мы привыкли к Нине Николаевне, как вдруг нам объявили, что она заболела и у нас будет новая классная руководительница.

Огорченные этой вестью, мы все ждали, что не сегодня-завтра она вернется. Но вскоре кто-то из всезнающих девчонок принес весть: "У Нины Николаевны родился сын!" Стало ясно, что увидеться с ней нам придется не скоро. Правда, через несколько недель одна учительница передала нам от Нины Николаевны привет и приглашение в гости.

Мы знали, что квартира у нее небольшая, а потому отправились к Нине Николаевне не всем классом, а небольшой делегацией.