Чтение онлайн

— А что с тобой делают в госпитале?

— Что хотят, то и делают, — последовал шутливый ответ. Но потом он все же коротко пояснил, что проверяют все, но особенно цепляются к сердцу.

Это было уже кое-что, и я отправилась в поликлинику делать электрокардиограмму. Врач сначала пыталась отвечать на мои дилетантские вопросы, но потом заявила:

— Да нормально у тебя все. Выносливости только маловато, спортом заниматься надо.

Итак, задача прояснилась. Хилой меня, конечно, никак нельзя было назвать, но, видимо, и не больше. Сразу же вспомнила о плавании. Это был единственный вид спорта, которым я занималась с удовольствием лет пять. Начались эти занятия после первой моей поездки в пионерский лагерь. Попала я туда после второго класса, плавать не умела, а лагерь стоял на самом берегу Черного моря, под Геленджиком. И в то время как бoльшая часть отряда наслаждалась купанием, мне приходилось бултыхаться у берега, топтаться на острых камнях, устилающих дно. Вернувшись домой, я, очевидно, посетовала на это, и тогда же было решено записать меня в бассейн ЦСКА. Первый раз туда меня повезла мать. Поднявшись на трибуну, она, очевидно, приготовилась наблюдать, как ребенок вскоре поплывет. Но не тут-то было. Спустившись по лестнице в воду на пару ступенек, я судорожно уцепилась за поручни. Мне почему-то казалось, что здесь страшная глубина и, отпустив руки, я непременно сразу же утону. Сначала тренер, а потом и мать с трибуны стали уговаривать меня перейти с лестницы на выступ, тянувшийся вдоль стенки бассейна, и взяться руками за бортик. Минут через пятнадцать я согласилась… Теперь надо было пройти метров десять вдоль стенки до того места, где вода была по плечи. С горем пополам я проползла это расстояние, но на большее была не способна. Схватившись руками за бортик и прижавшись к кафельной стенке, я категорически отказалась уйти в "свободное плавание". Тренер стыдил, ставил в пример других детей. Мать пыталась взять меня с трибуны лаской, уговаривая отпустить руки и обещая, что "если что, то меня сразу вытащат и не дадут утонуть". Не тут-то было. Казалось, не существовало силы, способной разжать мои руки, вцепившиеся в край бассейна. Я убеждала тренера, что и здесь вполне могу научиться плавать. Так прошло еще минут тридцать. Тогда тренер не выдержал, взял какой-то длиннющий металлический шест и стал отковыривать меня от стенки. Борьба продолжалась довольно долго, но в конце концов он победил. Очутившись в безопорном пространстве чистой воды, я приготовилась тонуть, но сразу ощутила под ногами дно. В это время раздался резкий свисток — час, отведенный нашей группе, закончился, пора было вылезать из воды. Поняв, что ничего страшного в бассейне нет, я пообещала тренеру обязательно прийти в следующий раз. Но ответной радости на его лице не заметила…

Мать, приехав домой, заявила, что такого позора она еще не испытывала и больше со мной не поедет. Теперь эта участь была уготована бабушке. Однако вопреки ожиданиям дальше дело пошло на лад, мне удалось быстро научиться плавать, и лет пять кряду я с удовольствием этим занималась. Потом был перерыв около года. И вот теперь, решив срочно заняться спортом, я опять поехала в бассейн ЦСКА, записалась в абонементную группу и трижды в неделю к девяти часам вечера приезжала на тренировки. Домой возвращалась уже около полуночи. Результаты занятий плаванием сказались достаточно быстро — я перестала простужаться и за весь седьмой класс ни разу не заболела.

Но плавания было маловато, и, прочитав где-то, что быстрая ходьба и бег повышают выносливость, я стала в свободные от бассейна вечера тренироваться на нашей пустынной набережной. Были также приобретены маленькие гантели, а когда они показались слишком легкими, к ним добавились старый утюг и тяжелая бронзовая статуэтка, стоявшая у родителей на письменном столе.

К тому времени мне удалось обзавестись кое-какой литературой по авиационной медицине. Проштудировав ее, я поняла, что для прохождения медкомиссии очень важно состояние вестибулярного аппарата. Пришлось как следует проанализировать свои шансы и на этот счет. Увы, итог был малоутешительным. Меня хоть и не укачивало на заднем сиденье в автобусе, но резкое торможение и тряска радости не доставляли. Особенно неуютно я чувствовала себя на катере в море, даже при небольшом волнении. В обычной жизни это почти не мешало, но путь к профессии летчика, конечно же, закрывало. Пришлось срочно заняться укреплением своего вестибулярного аппарата, ведь до медкомиссии, по моим расчетам, оставалось лишь два года. В спортивной литературе были найдены нужные упражнения, и с тех пор различные вращения, наклоны и повороты головой и туловищем стали для меня неотъемлемой частью всех тренировок и уж, конечно, утренней зарядки. Привычка к ним стала так велика, что, не покрутив головой раз по сорок в каждую сторону и не сделав несколько десятков наклонов, мне уже весь день казалось, что нахожусь не в своей тарелке. Надо сказать, что эти тренировки действительно сослужили мне потом хорошую службу и в спорте, и в работе.

Все свои подготовительные занятия приходилось держать в тайне. С одной стороны, не хотелось вызвать у домашних скепсиса относительно моих шансов стать летчиком. С другой стороны, я не собиралась раньше времени посвящать их в свои планы. Ведь как часто в книгах, да и в газетах читала я о том, что человек, очень хотевший достичь чего-то, останавливался на полпути. И хотя причины были, как правило, уважительными, эти рассказы о несбывшихся планах всегда вызывали во мне неприязнь. Казалось, что неудачник оправдывает себя, пытается вызвать к себе повышенный интерес, сочувствие. Наверное, это чувство можно объяснить юношеским максимализмом и наивностью.

Но, как бы то ни было, именно нежелание оказаться в подобном положении привило мне раз и навсегда нелюбовь к широкой рекламе своих планов.

Таким образом, не посвящая никого в причины своих усилившихся занятий спортом и техникой, я проводила учебные месяцы, с нетерпением ожидая летних каникул. Ведь в эти три месяца предстояло сделать решающий рывок в физической подготовке. Особые надежды возлагались мной на поездку в пионерский лагерь.

Первый раз попала я туда после второго класса и потом в течение восьми лет ездила в этот лагерь каждое лето. Два ежегодных лагерных месяца значили для меня ничуть не меньше, чем учеба в школе, — именно здесь были получены первые навыки самостоятельности, здесь я познакомилась с ребятами, с которыми дружила потом многие годы.

Лагерь наш располагался, на Тонком мысу, как назывался один из берегов этой черноморской бухты возле Геленджика. Приезжали туда ребята из Ростова, Баку, Харькова, Москвы, Новороссийска, Краснодара, из небольших южных поселков и станиц. Из каждой местности ребята приезжали со своими обычаями, отличались даже говором. Ростовчане бывали обычно энергичными и спортивными, ребята из Харькова выделялись какой-то мягкостью в разговоре, и уж кого нельзя было спутать с другими, так это бакинцев. Их русская речь пестрела азербайджанскими вкраплениями, отчего приобретала своеобразную прелесть и восточный колорит. Многие приезжали в Геленджик не первый раз, каждое лето мы встречались как старые добрые друзья, а расставаясь, всегда обещали друг другу писать письма и обещанное выполняли. За зиму у меня скапливалась толстая пачка писем из разных городов: от Вали Болтовой и Наташи Пановой из Баку, от Жени Чемеринского и Оли Поповой из Ростова, от Наташи Цап из Новороссийска, Тани Разумовской из Крымска и многих других. Мы рассказывали друг другу о своих новостях, делились планами, советовались. Ближе к весне в письмах появлялись сообщения о том, кто и когда из нас сможет приехать опять в Геленджик, и бывало очень радостно встретиться летом опять под знакомой вывеской на воротах: "Пионерский лагерь им. Павлика Морозова". Все сто восемьдесят ребят размещались в трех больших щитовых домиках казарменного типа со спальнями на двадцать — двадцать пять человек. Мы по очереди дежурили — мыли пол и наводили порядок в огромных комнатах.

Всем отрядом дежурили мы частенько и на кухне, где должны были чистить картошку на весь лагерь, накрывать на столы, убирать со столов, мыть посуду. Работавших на кухне после обеда ждала награда — пляж, что полностью компенсировало неудобства дежурства. Можно было плескаться в море хоть до посинения, и никто не требовал через пятнадцать минут покинуть воду под страхом наказания.

Вообще в лагере взрослые не досаждали нам излишней опекой, не было здесь и утомительных и никому не нужных мероприятий. Много времени отводилось на спортивные игры. Каждый день на волейбольной и баскетбольной площадках шли тренировки, у мальчишек в большой чести был футбол. Каждые три-четыре дня наши команды встречались с соседями на своих или чужих полях, и мы особенно любили такие встречи. Болеть за своих отправлялся чуть ли не весь лагерь, и уж просто нельзя было проиграть на глазах у столь заинтересованных зрителей, хотя, конечно, это случалось.

Ежедневные занятия под палящим даже к вечеру солнцем прекрасно развивали выносливость, и домой мы возвращались, заметно окрепнув за лето. Именно на это я и рассчитывала, отправляясь очередной раз в Геленджик, ведь до намеченного поступления в аэроклуб оставалось чуть более двух лет и надо было себя к этому готовить. Если раньше можно было выйти на спортплощадку и посачковать, то теперь приходилось заставлять себя быть в первых рядах.

Особенно не хотелось порой отправляться на баскетбольную тренировку, ведь нагрузка там была очень большая, да еще нещадно палило солнце. Однако именно баскетбол давал самую большую отдачу, после него игра в волейбол походила на статичный отдых. Однако вскоре мне показалось мало обычных тренировок, и днем я решила делать небольшие кроссы, рассчитывая таким образом быстро повысить выносливость. От ворот пионерлагеря, вдоль берега, шла проселочная дорога к старому аэродрому, расположившемуся от нас в полутора километрах. Там изредка приземлялись трудяги Ан-2, что дало право повесить на единственный стоящий на летном поле домик вывеску с громким названием "Аэропорт". Позднее, правда, взлетную полосу реконструировали и на нее стали садиться более тяжелые самолеты. Так вот, мне не пришло в голову ничего лучшего, чем бегать по дороге к аэродрому, который почти все время был пуст, делать там разминку и опять бегом возвращаться назад. Происходило это все в полдень — в самую жару. Пот катил с меня градом, ноги вскоре становились как ватные и отказывались двигаться, но отступать было нельзя. Через несколько дней таких тренировок стало немного полегче, но я тут же увеличила нагрузку — очень уж хотелось побыстрее набрать хорошую форму. Кончилось это все перегревом, или, как в таких случаях говорят, "солнечным ударом". С высокой температурой и другими малоприятными его проявлениями я оказалась в изоляторе. Лишь через несколько дней удалось освободиться от врачебной опеки. Для меня это был хороший урок. С тех пор при любых тренировках я взяла себе за правило обязательно контролировать свое состояние. В дальнейшем это не раз сослужило мне хорошую службу. Ну а тогда, выйдя из санчасти, тренировки я постепенно возобновила. Конечно, подобное "спартанство" никакого удовольствия не доставляло. Куда приятнее было бы вместо изнуряющих пробежек и чтения учебников математики просто понежиться в тени на пляже, посудачить с подружками на извечные девчоночьи темы. И если что и заставляло отрываться от безмятежного блаженства, то это самовозникающий казнящий вопрос:

— А что ты сегодня сделала?

И если, что бывало не так уж редко, ответа не находилось, то приходилось, подгоняя саму себя, отправляться на очередную пробежку вдоль берега или одолевать надоевший учебник алгебры. Все это можно было бы, наверное, сравнить с движением путника по сказочному тоннелю, в котором все устроено для жизни, можно остановиться и отдохнуть, можно вообще остаться навсегда и не испытывать ни в чем отказа и неудобств, лишь цель останется впереди. Но о ней можно забыть, стоит лишь не поднимать головы, не смотреть вперед, не видеть светящейся точки на выходе. Потом, через много лет, можно будет с грустью вспомнить о своих устремлениях, о том, что хотел многого добиться, но так уж вышло. А можно и не забыть, но для этого надо отказаться хотя бы от части соблазнов, чтобы пусть медленно, но верно идти, все время видя свет в конце своего тоннеля…

Вернувшись в Москву, я вдруг обнаружила, что на уроках физкультуры у меня стало гораздо меньше проблем. Даже бывшие для меня камнем преткновения прыжки в высоту теперь не казались такими уж сложными, а ведь раньше взять больше одного метра мне не удавалось. В общем, вместо извечной тройки по физкультуре в табеле вдруг появилась пятерка, что явилось неожиданностью не только для меня, но и для нашего преподавателя. Наверное, поэтому, когда я записалась у него сразу в две спортсекции, он не возражал, хотя гимнастика была явно не моим амплуа.

Но бросать гимнастику было нельзя, ведь она развивала координацию движений и вестибулярный аппарат. Так и пришлось бегать из секции в секцию всю зиму, а следующим летом в Геленджике продолжать начатые тренировки. В тот год для нас в пионерлагере было уготовано испытание, о котором мы давно мечтали, — нам предстояло наконец-то выполнить турпоход в горы. Дело в том, что хотя в нескольких километрах от моря проходил Мархотский хребет и мы каждый день могли любоваться его сине-зеленым контуром, но в горы за много лет никто из нас еще не ходил. Такая привилегия предоставлялась лишь старшему отряду, да и то если среди вожатых или воспитателей пионерлагеря находился человек, имеющий звание инструктора по туризму. А так как случалось это крайне редко, то и походов почти не бывало. Однако тот год был поистине удачным: во-первых, мы с друзьями были уже в старшем отряде, а во-вторых, воспитателем у нас был опытный турист — Геннадий Иванович, или, как мы звали его между собой, Гена. Это был высокий русоволосый человек лет тридцати, невозмутимый до флегматичности. С ним-то нам и предстояло отправиться в горы. Первым делом следовало выполнить довольно простой поход без ночевки.