Чтение онлайн

— Не пу-щу!

Завуч школы, раскинув руки, как это, наверное, делают смельчаки на пути понесших лошадей, бросилась наперерез нашей толпе, встала в двери, перегородив проход своей маленькой фигуркой. Чуть не сметаемая ребячьим потоком, она еще отчаяннее и грознее кричала:

— Не пущу! Не позволю срывать уроки!

Толпа отшатнулась, подпираемая сверху, снова подалась вперед, но все же остановилась. Некоторые из мальчишек, решив, что здесь теперь не убежать, шмыгнули в классы второго этажа и попытались выскочить в окна. Кое-кому это удалось. Остальные стояли на лестнице, не зная, что делать дальше. Так продолжалось минут тридцать, после чего учительские кордоны сняли, так как уроки во всей школе все равно были сорваны. Тем не менее нас сурово предупредили, что тот, кто уйдет, — будет исключен из школы. Однако, резонно решив, что всех все равно не исключат, мы двинулись на улицу. Правда, первый порыв уже прошел, да и те, кто убежал раньше, маялись, не зная толком, куда же надо идти, чтобы увидеть космонавта. И мы стали обсуждать, чем кончится наш побег. Хорошего никто не ждал: уж больно грозно были настроены учителя. Но, к нашей радости и удивлению, никаких неприятностей не случилось. Не знаю, удалось ли кому-либо из учеников других школ увидеть в этот день Гагарина, — в нашей таких счастливчиков почти не оказалось.

С той весны прошло уже более четверти века, но до сих пор, собираясь на традиционные встречи, мы, как об одном из самых ярких и главных школьных событий, вспоминаем те апрельские дни 1961 года, вертолет, разбрасывающий над городом листовки, и наш стихийный порыв, окончившийся, к сожалению, безрезультатно.

Основным чувством, которое осталось у меня после первого полета человека на орбиту, была гордость за то, что именно наш, советский человек стал первым в столь трудном, необычном деле. Этот полет казался тогда каким-то необычным рекордным достижением, которое если и будет повторено, то, наверное, не скоро. Мысли о том, что это начало большой, планомерной и сложной работы, которая вскоре станет почти обычной и сможет давать реальную пользу, у меня тогда, конечно, не возникало. Но прошло всего лишь четыре месяца до того теплого августовского дня, когда, включив телевизор, я узнала о полете космического корабля "Восток-2", о Германе Титове. Не прошло еще и полугода, а уже второй наш человек был на орбите. Летал он больше суток. Стало ясно, что полеты — дело не случайное, не разовое. Это уже походило на начало серьезной, планомерной работы. А раз так, то можно рассчитывать, что и на твою долю хватит.

Сообщение о полете Германа Титова, как мне кажется, и привело меня к мысли о том, что этим стоит заняться. Конечно, частично такие мысли были навеяны и научно-фантастической литературой, уже поглощенной к тому времени в огромном объеме, и собственными, порой наивными, представлениями о возможностях и перспективах космонавтики. Так или иначе, но во мне сложилась уверенность в том, что вопрос о будущем для меня решен. Можно было больше не спрашивать себя "кем быть?". В какой-то степени это расслабляло, настраивало на благодушный лад. Ведь ясно, что впереди много времени, надо закончить школу, потом еще много лет где-то учиться.

Решение было принято и отложено в какой-то не очень далекий уголок сознания. Лето закончилось, и жизнь продолжала идти по-прежнему. Все так же я ходила в школу и занималась музыкой, все так же мы с подружками бегали в кино, сумерничали в подъезде, все так же зачитывались любимыми книгами. Но вот однажды, взявшись перечитывать "Как закалялась сталь" Островского, я внезапно споткнулась на знаменитом монологе Павки о смысле жизни. Почему-то занозой засели в голове слова: "чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…". И монолог и слова эти были давным-давно знакомы, но теперь они как бы сами собой продолжились примерно таким внутренним диалогом:

— А ты-то как живешь? Какая у тебя цель?

— Есть у меня цель: космосом заниматься буду, летать буду.

— Да ты посмотри на себя! У тебя же по физкультуре тройка, через "козла" не можешь перепрыгнуть.

— Научусь!

— И здоровье у тебя не богатырское…

— Ну не смогу из-за здоровья летать, конструктором стану. Это даже важнее, без них никто бы и не летал.

— Конструктором! Да ты же даже не знаешь, как автомобиль устроен, а там техника в тысячу раз сложнее.

— А у нас автодело как раз началось в школе. Выучу!

— Автодело-то ты, может, и освоишь, а летать девчонку не возьмут.

— Еще чего! Возьмут!

— Но под лежачий камень вода не течет…

Словом, ничего не оставалось, как критически оценить шансы реализации своих устремлений.

К технике у меня действительно не было ни малейшего интереса. К тому времени я если и удостаивалась иногда похвалы, то, пожалуй, лишь от учительницы по литературе. Как летает самолет или ракета — понятия не имела. Все мои познания об авиации ограничивались отдельными случайно услышанными, малопонятными телефонными разговорами отца, когда ему по долгу службы докладывали в любое время дня и ночи о чрезвычайных летных происшествиях. Других разговоров на эту тему в доме не велось. Еще меньше в то время у меня было представления о космонавтике.

В общем, настало время поворачиваться к технике лицом. Прежде всего пришлось капитально засесть за школьные учебники математики, физики, химии, астрономии. Скоро физика стала моим любимым предметом, и можно было с чистой совестью сказать, что физические основы рассматриваемых этой дисциплиной явлений не выучены, а поняты. Не так легко обстояло дело с математикой. Хотя тройки по ней выпадали редко, но удовлетворение от решения задач и уравнений я не испытывала. Поэтому приходилось заставлять себя сидеть над книжками, решать впрок то, что зададут через неделю или месяц, короче, "бежать впереди паровоза". Радости это никакой мне не доставляло, но было ясно, как дважды два — четыре, что без математики в технической профессии делать нечего. Поэтому даже на летние каникулы в пионерлагерь мне пришлось брать с собой учебники математики и хоть по полчаса после обеда их читать. Выпадало это на самую жару, когда полагалось спать. Изнывая от духоты и полуденного зноя, листала я страницы, с трудом воспринимая смысл приведенных там формул. Вид у меня при этом, наверное, был обреченный и измученный, потому что однажды ко мне подошла заглянувшая в палату вожатая и шепотом, чтобы не разбудить остальных, жалостливо спросила:

— Что, у тебя переэкзаменовка по математике на осень? Двойку получила? Да ты поспи, успеешь еще выучить.

— Почему двойка? Четверка, — опешила я.

— Так чего же ты стараешься? Отдыхать надо, — в свою очередь удивилась вожатая, окончившая школу всего год назад и не потерявшая еще неприязни к зубрежке.

Пришлось посетовать на бессонницу и сообщить, что, лишь освоив пару страниц с формулами, мне удается заснуть днем. Не слишком поверив, она тем не менее оставила меня "засыпать".

Так или иначе, но к окончанию школы мне удалось прилично освоить математику. Горячей любви к ней, правда, не возникло, а вот уважать ее пришлось себя заставить. Кстати, это касалось не только математики. Рассчитывать на то, что однажды придет добрый дядя и устроит технический ликбез, было наивно. Между тем в нашем доме, несмотря на обилие книг, технической литературы, за исключением старых институтских учебников моей матери, почти не водилось. Но недалеко от нас находилась городская библиотека имени Добролюбова. Постепенно мне удалось освоиться с каталогами и даже нравилось рыться в них, подбирая себе книги по вкусу. Вторым источником литературы стал открывшийся к тому времени огромный "Дом книги" на Калининском проспекте. В этом книжном царстве можно было часами стоять у прилавков, перелистывая страницы заинтересовавших тебя книг. Здесь была и популярная литература, и серьезные труды практически по всем отраслям знаний. Выбрав нужные книги, я отправлялась домой просить требуемую сумму. Мать, не склонная обычно баловать меня, ни разу не отказала в книжных расходах. Таким образом за несколько лет в моем шкафу собрались и тоненькие научно-популярные брошюрки, и солидные труды по авиации и космонавтике. Здесь были работы Циолковского и Цандера, учебники по аэродинамике, баллистике, радиоэлектронике, материаловедению, книги по астрономии и небесной механике… Часть из них была прочитана и понята уже тогда, некоторые из-за их сложности удалось осилить лишь в институте. Но пользу они принесли несомненную. По крайней мере мне уже не казались китайской грамотой слова "первая космическая скорость", "эллиптическая орбита", "угол атаки", "перегрузка", "апогей", "невесомость", "угол входа", "число Циолковского" и т. д.

Сложнее обстояло с практикой. Было понятно, что прямой и наиболее надежный путь в космонавтику лежит через авиацию. А туда, в свою очередь, проще всего попасть через аэроклуб. Поэтому, найдя в телефонной книге координаты нескольких московских аэроклубов, я принялась их обзванивать, спрашивать, как туда можно записаться.

Очевидно, услышав в трубке полудетский голосок, мне везде отвечали:

— Надо иметь паспорт.

— А еще что? — допытывалась я, стараясь говорить как можно строже.

— Надо пройти медицинскую комиссию.

Это была уже "информация к размышлению". До получения паспорта оставалось еще более двух лет и следовало просто набраться терпения. А вот с медкомиссией… Что это такое? — толком не знала. Правда, каждый год я видела, как отец готовился, собираясь в госпиталь на эту самую комиссию. Он срочно сгонял лишний вес, вносил поправки в свое меню. А когда отбывал к врачам, мать говорила бабушке:

— Когда же его наконец спишут?

Почему и куда его надо было "списать", я поняла много позже. Тогда же других сведений об авиационной медицине у меня не было. Пришлось с равнодушным видом поинтересоваться у отца: