Чтение онлайн

Надо сказать, что учиться в первом классе мне было не слишком интересно. В результате бабушкиных стараний мы с ней успели пройти программу первого года, читала я уже довольно бегло и, конечно, после освоенных толстых детских книжек возвращаться к азбуке было скучно. Лишь во втором классе, когда наша учительница Анастасия Семеновна стала объяснять более сложные темы, появилось чувство, что в школе можно узнать много нового и интересного. Хотя и здесь бабушка старалась прочитать со мной заранее то, о чем в ближайшие дни могут рассказать в классе. Года три или четыре она не спускала своего недреманного ока с моих занятий и каждый день после школы усаживала меня готовить уроки.

Первые годы все шло гладко, в дневнике у меня появлялись одни пятерки, чем бабушка несказанно гордилась. Но к концу четвертого класса такая каждодневная опека мне ужасно надоела, тем более что у моих школьных подружек не было такой второй "домашней" школы и они свободно, как мне казалось, располагали своим временем. А ведь это значило, что можно и гулять на улице, и читать разные книжки сколько твоей душе заблагорассудится!.. Протест зрел постепенно и однажды вылился в открытый бунт. Я пришла к матери и заявила:

— Буду готовить уроки сама. Не маленькая!

Бабушка забеспокоилась:

— Этого нельзя делать, она сразу нахватает троек.

— Не нахватаю, — упорствовала я и выдвинула новое требование, — не надо проверять у меня дневник каждый день — у других лишь в конце недели туда заглядывают!

Мать неожиданно для меня согласилась, но выставила свои условия:

— Хорошо! Контролировать тебя не будем. Но если в конце недели у тебя появится хоть одна тройка — не обессудь, все будет по-старому.

Это была долгожданная свобода, хотя еще и предстояло доказать на нее свое право. Пришлось усерднее, чем прежде, готовить дома уроки, но свободного времени у меня действительно прибавилось. Была применена хитрость, которая верно служила мне до конца школьных лет. Я перестала учить дома устные предметы, решив, что для этого достаточно просто внимательно выслушать учителя, а потом вспомнить все, прочитав нужную главу того или иного учебника на перемене перед уроком. Позже стало понятно, что этот способ стар как мир, но тогда он дал мне массу свободного времени. Надо было только не запускать учебу, чтобы дома не окрестили "троечницей" и не лишили самостоятельности. Конечно, временами нежелательные отметки все же залетали в мои тетрадки, но я знала, что избавиться от них можно только собственными силами. В занятиях объявлялся "аврал", и пробел ликвидировался.

В школе у нас учились, как правило, только те, кто жил в нашем же микрорайоне. Поэтому наши дворовые компании зачастую состояли из однокашников. Со многими из них мы жили даже в одном доме и подъезде, так что, естественно, они и стали моими главными друзьями детства.

Вернувшись из школы, мы стремились как можно быстрее собраться во дворе. Здесь поверялись друг другу наши маленькие тайны и огорчения. Надо сказать, у нас была своеобразная компания. По ходившей тогда уличной легенде, соседний Проточный переулок в старые времена населялся людьми отчаянными, бесшабашными. И мальчишки из нашей компании старались удалью не уступать своим предшественникам. Часто их шустрые фигурки можно было увидеть в запретных местах: и на крыше нашего огромного, высокого дома, и на близлежащей стройке, и на неокрепшем льду реки. Тайно совершив свои экспедиции, они вскоре с загадочным видом сообщали о них нам, девчонкам. После этого обычно следовали совместные посещения стройплощадки, заваленной арматурой, железобетонными плитами, трубами, кучами песка — это строились Калининский мост и набережная. Однажды ребята даже пригласили нас, пятерых или шестерых девчонок, в свою вотчину — на крышу. Наш двенадцатиэтажный дом имел одно из модных в то время архитектурных излишеств — на нем была сооружена странная надстройка высотою в несколько этажей, похожая на квадратную корону. Вот на нее-то нам и пришлось лезть по хлипкой железной лестнице. Не скажу, чтобы мне доставило большое удовольствие такое "восхождение", но отступать было нельзя. Забравшись наверх, мальчишки гордо и небрежно демонстрировали нам свое "заоблачное" хозяйство. Запомнилась Москва, лежавшая перед нами как на ладони, но то, чем они хотели удивить, — высота, большого впечатления не произвела. Тем более что некоторые из нас уже успели полетать с родителями на самолетах и делали вид, что высота им нипочем. Я тоже имела к этому времени воздушное крещение, хотя состоялось оно не совсем обычно.

Все началось с того, что во втором классе у нас по школе прокатилась волна коклюша. По очереди исчезали на полтора-два месяца мои одноклассники, и наконец дошло до меня. Несколько недель я оглашала квартиру своим не поддающимся лечению кашлем и не чувствовала ни малейшей тревоги за столь долгие "каникулы". Родителей это волновало гораздо больше, и были сделаны попытки "ускорить" ход событий. Отец где-то услышал о том, что подъем на высоту в несколько километров исцеляет от коклюша, и загорелся этой идеей. Он яростно агитировал всех домашних испробовать чудодейственное средство, и через несколько дней ему было разрешено внести свою лепту: отвезти меня в барокамеру.

Вместе с какими-то приборами, которые должен был проверять строгий мужчина в кислородной маске, мне следовало "отсидеть на высоте" то ли три, то ли пять километров минут тридцать. Мощно гудел воздух, откачиваемый из маленькой барокамеры, крутились стрелки высотомеров, закрепленных перед нами на стене, но самой высоты я никак не почувствовала и решила, что никакого подъема не было.

Несколько дней родители выжидали, когда же скажется чудодейственное лечение, но, не дождавшись результата, решили продолжить эксперимент. Подъем в барокамере объявили предварительной тренировкой, и теперь мне предстояло подняться в воздух на самолете. Эта перспектива меня не радовала, поэтому я старалась как можно меньше кашлять и заявляла о своем полном выздоровлении. Но врач все еще не пускал меня в школу, и выбора не оставалось.

В те годы порядки в авиации были, наверное, не такими строгими, как сейчас, и меня "зайцем" посадили в самолет — распространенный тогда грузовой Ил-14. Фюзеляж его был не герметичен и почти пуст: только два кресла стояли впереди, около кабины экипажа. Памятуя рассказы бабушки о воздушных "ямах", в которые ежесекундно может свалиться самолет, я сразу вжалась в кресло и ухватилась за подлокотники.

Заработали моторы, мы взлетели, набрали высоту. Внизу простиралась заснеженная земля, а над нами по-весеннему ярко сияло мартовское небо. Самолет кружил около аэродрома — это был тренировочный полет. Минут через тридцать из кабины вышел штурман и спросил меня:

— Хочешь к нам, в кабину?

Какое ребячье сердце не забилось бы радостно от такого предложения, но вера в бабушкины предостережения взяла верх. Я все еще ожидала падения в "яму" и поэтому вежливо отказалась. Но полет проходил спокойно, никакой болтанки не было. Когда еще через полчаса штурман опять пригласил посмотреть кабину и приборы, пришлось согласиться. Конечно, я мало что поняла в разных объяснениях, но постепенно забыла про "ямы", перестала держаться за его руку. В завершение показа штурман подвел меня к выпуклому стеклянному иллюминатору в потолке — блистеру, который помогает ориентироваться по звездам. Я никак не могла понять, что это такое, и решила залезть туда сама. Забравшись на подставленный ящик, я засунула голову в стеклянную полусферу и начала безуспешно искать на дневном небе хоть одну звездочку. И вдруг самолет сильно тряхнуло. Это и была та самая "яма". Хватаясь руками за воздух, я попыталась удержать равновесие, но это кончилось тем, что мой лоб сильно боднул край блистера. Тут же из глаз потекли слезы, но не от боли, а от обиды: пока сторожила эту проклятую "яму", ее не было, а стоило чуть-чуть забыть — и она тут как тут.

Расстроенная, я вернулась в свое кресло и вплоть до самой остановки самолета из него не вылезала.

После этого первого полета у меня осталось ощущение, что ничего необычного, пугающего в этом нет. Страхи, навеянные мне бабушкой, оказались напрасными. Однако шишка на лбу напоминала, что, если зазеваешься — хорошего не жди. Может, поэтому слишком яркого, незабываемого впечатления от полета не осталось. И уж, во всяком случае, никакого детского желания стать летчиком у меня не возникло.

Вскоре я поправилась, пошла в школу и почти забыла о своем маленьком авиационном приключении. К тому же во дворе у нас сложилась дружная команда, проблем с тем, чем себя занять, ни у кого не возникало, и времени свободного на воспоминания не оставалось. Нас было десять — двенадцать девчонок и мальчишек, почти все — одногодки. Наше царство: подъезд, двор и прилегающие улицы вплоть до Старого Арбата. Нового Арбата тогда еще не было, он только строился. Одно время нас даже привлекла идея устроиться на эту огромную стройку разбирать старые снесенные дома, а на заработанные деньги съездить на экскурсию, например в Ленинград. Но по малости наших лет, это так и осталось лишь идеей. За самой же стройкой мы следили с неослабным интересом. Нам нравились огромные дома, встававшие рядом со старыми московскими переулками. На их фоне хорошо знакомые нам арбатские улочки казались еще уютнее. Зимой мы частенько играли в популярных тогда "казаков-разбойнйков". Все, конечно, хотели быть "разбойниками". Ареной наших игр были не только дворовые укрытия и крыши гаражей, но и все арбатские переулки, где мы хорошо ориентировались. При этом девчонки носились по улицам с неменьшим азартом, чем ребята.