Чтение онлайн

Короче, пока я читаю «шесть способов», Миша что-то быстро выстукивает двумя пальцами. Иногда он поднимает голову и взглядывает на меня сквозь запотевшие очки. Читаю я, значит, и воображение мое начинает разгораться. Ну, во-первых, по поводу спонтанного секса в гостиной. Это был способ первый. При свечах, на ковре, с легкой музыкой в радиоколонках.

– Говори, что сразу приходит в голову. Это и есть самое верное! Только не умничай, – предупреждает Миша.

Он сходу придает моим соображениям художественную форму. «Доктор Ганцмахер в целом согласен, что такое может оживить чувства супругов, но, к сожалению, такой оживляж небезопасен. Врачующиеся могут случайно разбудить бабушку, спящую на раскладушке в углу гостиной. Племянников, ночующих на кухне. Доктор Ганцмахер считает, что к первому способу не стоит прибегать, но если уж приспичит, то лучше тогда без свечей. Музыка тоже отменяется. Даже приглушенная. Никакой музыки. Бабушке с вечера двойную порцию снотворного. Племенникам – по рюмке вина.

На втором способе мы оба тормознулись. Секс в ночном парадном после питерского «парадняка» звучал как несообразный детский лепет. Как стрельба в тире для тех, кто ходил на медведей. Доктор Ганцмахер порекомендовал заменить парадное газоном. Израильтяне очень ухаживают за своими газонами. Газон и в других отношениях интересней – ближе к природе. Проверить часы работы оросительной системы и – вперед.

Насчет третьего способа с водяными матрасами поправка целиком принадлежала Мише. Про пластиковые мешки на сохнутовских матрасах. Такие матрасы выдавались в пользование до прихода наших контейнеров с мебелью. Их, в принципе, можно было накачать водой.

Я лично горжусь комментарием к способу с эротическим фильмом.

– Скажи что-нибудь афористичное! – потребовал Миша, застыв надо мной с третьей чашкой чая в руке.

– «Панасоник» убивает либидо!

Миша сел за машинку и застучал.

– Можешь ведь, когда не умничаешь!

К шести утра статья готова. Мы с Мишей устало откидываемся на шатких стульях, принесенных детьми с помойки, и Миша говорит:

– Если Джоанка спросит, что тут написано, скажи что-нибудь умное. Что материал был прокомментирован серьезным аналитиком…

В среду вечером вышел номер с нашей статьей. Уже в девять утра телефон звонил не переставая.

Мы с Эммой только успевали перехватывать трубки, чтобы наши бабоньки не пробились к начальству. Где-то мы все же упустили пару звонков. Джоанна ворвалась в наш кабинет. В ярости она напоминает снежного барса.

– Я хочу дословно знать, что написал этот Ганцмейстер! – говорит она с каким-то шипящим холодом в голосе.

– Ганцмахер, – машинально поправляю я.

Она скашивает на меня разъяренные глаза, и я понимаю, что никакие объяснения тут не помогут. Пойду няней, подумала я. Эта мать семерых детей опять ходит беременная. Это очень своевременно.

Я посмотрела на Эмму: она, как ни в чем не бывало, правит заметку о театре. Оторвать ее могло только сообщение о новой войне в Персидском заливе. Война, кстати, только закончилась.

– Я хочу с ним увидеться! Где он живет? – продолжает шипеть Джоанна, хватая с моего стола и бросая в воздух страницы для набора.

Больше всего мне хочется провалиться сквозь землю и очнуться где-нибудь в Иркутске.

– Вот это, к сожалению, устроить невозможно, – отвечает ей Эмма.

Далее мне предлагается выйти из кабинета, что я с благодарной трусостью и делаю.

Я потопталась в коридоре. Не то чтобы подслушивала – этого не требовалось. Сначала из-за двери доносились два накаленных голоса, но постепенно больше стал слышаться второй, Джоаннин стал затихать. Захожу в комнату к художницам. Вид занятых делом людей всегда меня успокаивает. А сабры вообще спокойны, от природы и ввиду места жительства. В первый день войны в Персидском заливе я полюбопытствовала у соседки, коренной израильтянки, спускалась ли она в бомбоубежище или, как мы, сидела дома в противогазе. «А я, деточка, даже не просыпалась», – ответила она. Или взять хоть моего друга Мишу Генделева. Он хотя и не сабра, но, прожив в Израиле много лет и побывав на трех войнах, тоже стал спокоен. Когда война только ожидалась, я спросила у него, что теперь с нами будет, если они все-таки начнут забрасывать нас ракетами. «С нами всё будет прекрасно, – ответил он беззаботно. – А вот с ними будет херово». И пояснил: «Ты пойми, с кем мы имеем дело. У этих мудаков корявые не только головы, но и руки. Если они даже сумеют вставить ракету куда нужно, то все равно е…ут ее себе на голову».

Художницы продолжают работать, а я сажусь на угол стола – лишних стульев у художниц нет – и закуриваю.

– Разнос? – спрашивает Шломит.

Я киваю.

– Аколь не беседер. Все будет хорошо, – говорит вторая художница Шошана.

Через пятнадцать минут мы слышим колебание воздуха. Джоанна вошла в дверь, широкая улыбка светилась на ее лице. Далее (клянусь, так оно и было) происходит следующее. Подходя ко мне все с той же светящейся улыбкой, Джоанна проводит ладонью по моей голени.

– Колаковот, – говорит она мне, то есть молодец. Акцент у нее чудовищный, но это слово я понимаю.

Вообще я не люблю похвалы начальства. Мне всегда кажется, что хвалят меня по ошибке. Потом может быть хуже. Но Джоанна продолжает улыбаться и рассматривать мои ноги. Затем она поворачивается к Эмме и что-то говорит на иврите, чего я уже не понимаю.

На моем столе пепельница была переполнена окурками. Я подождала, пока Эмма закроет дверь, и поинтересовалась положением:

– Мы с Федотовым уволены?

Эмма удивилась.

– С чего бы вдруг вас увольняли?

– Как с чего? А статья?

– Вот, – продолжает Эмма какой-то монолог в своей голове, – я ей говорю: ты что психуешь? Скандал – лучшая реклама!

– А она?

– А что она? Номер-то раскуплен.

Эмма достает из сумочки два обтянутых пластиковой пленкой бутерброда, один протягивает мне. Я беру, но еда не лезет мне в горло. Что-то продолжает меня мучить. Наконец я понимаю:

– А при чем здесь мои ноги?

– Пришли два филлипсовских эпилятора, – отвечает Эмма, жуя. – Джоанна дает тебе один в качестве премиальных.

– На хрена мне филлипсовский эпилятор? – изумляюсь я.

Вопрос резонный, Эмма задумывается.

– Все равно бери, – говорит она наконец. – Филлипсовский эпилятор – лучший подарок для наших баб. Отдашь Генделеву, он будет счастлив. Вокруг него вьется много знойных девушек!

Виза у няни нашей дочери истекала, я ей и говорю:

– Оставайся, Наташа! Найдем тебе жениха, будешь жить в Америке.

Трудно объяснить, почему я это сделала. Больше всего в жизни я боюсь ненужных хлопот, но тут на меня что-то нашло. Наташа была веселой, красивой и честной. Ей исполнилось двадцать четыре года, она ушла из пединститута и подалась в Америку простой няней, чтобы помогать родителям. Мне казалось, что ей нужно остаться.

На примете у меня был наш друг Hoax. Он был по образованию античник, свободно читал в оригинале Софокла. У него способности к экзотическим языкам, подумала я.

Я люблю Ноаха. Совсем нормальным его не назовешь, но есть такой вид сумасшествия, который даже приятен. Упомянула Наташе, что богатый отчим завещал Ноаху двухэтажную квартиру в центре Бостона. С собственным лифтом. С садом на крыше. Впрочем, отчим еще был жив.

Я пригласила Ноаха к нам, познакомила с Наташей и под каким-то предлогом отлучилась. Был теплый осенний день, по деревьям парка носились растолстевшие белки. Желуди сыпались на дорожку. Когда я вернулась через полтора часа, я застала Ноаха одного. На столе перед ним лежал учебник и блокнот, в котором он рисовал арабский алфавит.

– Я так понимаю, что главное – выучить алфавит, а дальше – пойдет как по маслу! – сказал он мне задумчиво.

Я спросила, где Наташа.

Он не знал.

– О! Только что тут сидела! – сказал он и показал на пустое кресло.

В общем, у Наташи появился этот Антон. Наташа познакомилась с ним в русском магазине.

В первый раз я увидела его, когда мы с ней поехали на рынок. У входа ее кто-то окликнул, это и был Антон. На нем был темно-зеленый костюм, галстук, в руках он держал баптистские буклеты. Он протянул нам по экземпляру:

– Заходите завтра с Натальей! Будет интересное обсуждение последней речи Буша. Вы, конечно, в курсе?

– Нет, – говорю, – еще не ознакомилась.

– Буш во время поездки в Англию нехорошо выразился.

Тут я, конечно, заинтересовалась.

– Как именно?

– Буш сказал, что баптисты и мусульмане верят в одного Бога! Мы в общине пишем письмо протеста. Баптисты всей Америки оскорблены!

– А мусульмане?

Он посмотрел на меня с недоумением:

– В каком смысле – мусульмане?

– Мусульмане не оскорблены?

– Вы что, сочувствуете мусульманам?

– Нет, – говорю, – я не сочувствую никому. Но справедливости ради…

Мы купили всего понемногу: фруктов, овощей, сыра, два фунта креветок и поехали домой. В метро я потихоньку опустила приглашение в урну.

Наташа по-прежнему возилась с нашей дочерью, но прежней Наташи не стало. Она вдруг задумывалась и, отряхнув длинную юбку, уходила на балкон. Там она стояла и печально смотрела вдаль. Ветер с парковки трепал ее длинные белые волосы. Перспективу венчал двадцатиэтажный жилой дом, на балконах сидели парочки.

Где-то они с Антоном встречались. Наташа заплетала волосы в косу и шла к зеркалу посмотреть. Ее стоптанные коричневые туфли стояли у двери, светясь от гуталина. Как-то, когда она ушла, я рассмотрела жестяную банку. Может быть, она взяла ее с собой для веса, неудобно было сдавать в багаж полупустой чемодан. Я открыла крышку, и мне вдруг представился этот мир, из которого она пришла. Пруст вот макал в чай бисквитное печенье, но мы родом из другой прозы. Родом Наташа была из села под Алма-Атой. Фотография семьи лежала на тумбочке у ее кровати. На облупленном крыльце, рядом с двумя девочками – одной смуглой с азиатскими глазами, другой постарше, беловолосой, зеленоглазой, – стояла, положив им руки на плечи, крупная казахская женщина в цветастом платье. Это была Наташина мать Гульнара. За их спинами, ступенькой выше, стоял худой казахский мужчина в темном костюме. Костюм был ему велик и обвисал в плечах. Это был отец Наташи, Адилет. Он работал техником-осветителем на казахской киностудии. Мысленно я проникла в сени, где на длинной скамье спали шерстяные свитера, пальто, шапки. Их иногда выносили на солнце, чтоб не съела моль. Дальше была кухня, устеленная половиками, потом две маленькие комнатушки, родительская и их с младшей сестренкой. Но зато вокруг дома, со всех четырех сторон, желтели поля, зеленели луга, где можно было бежать весь день, но так и не добежать до вон той голубой горы на склоне неба.

Сначала у них с Антоном все шло нормально. Наташа возвращалась с прогулок веселая, глаза ее зеленели.

– А ну, как тут мои девчонки? Что поделывали интересного?

Мой отчет был прост:

– Смотрели телевизор. А ты?

– А я наблюдала канадских гусей на стадионе. Они щипали траву.

– Ну?

– Я всегда считала, что она искусственная.

При чем здесь гуси, гадала я.

Второй раз я увидела Антона в церкви на Рождество. Наташа пела в хоре. Она, собственно, и ходила в церковь, чтобы петь. Пела она очень хорошо. У нее было глубокое сопрано, и голос ее выделялся на фоне других голосов. В какой-то момент я оглянулась и заметила Антона. Он стоял у колонны, скрестив руки на груди. Темные вьющиеся волосы, загадочная улыбка.

Наверное, когда мы молоды, мы не знаем того, что есть, а знаем только то, что хотим знать. Их роман кончился весной. Наташа в двух предложениях изложила мне свои взгляды на отношения между мужчиной и женщиной:

– Парень должен быть первым. У моих родителей папа год ухаживал за мамой, приносил ей на каждый праздник цветы и консервы.

Когда Рон спросил, нельзя ли у нас временно пожить, я забеспокоилась. После того как умер старый литовец-хозяин, нашим домом владели два его сына. Назовем их Томас и Витас, тем более что так их и звали. Братья жили в нашем доме. Младший Томас продавал через Интернет китайскую обувь и громко пил в комнате выписанных из Литвы рабочих. Томас был добродушным бездельником, с ним у нас не было проблем. Проблемы были со вторым братом, недоучившимся юристом. Витас соколом высматривал незаконных гостей-постояльцев и выдворял их из дома. К счастью, у Витаса случались запои, и тогда он на короткий срок превращался в хорошего парня. Срок был совсем короткий, полторы-две недели, после которых у него начинался третий, темный период, или, по-простому говоря, белая горячка. Тогда Витас бушевал, бил штангой стены, однажды запустил в прохожего утюгом.

Я проверила, оказалось, у Витаса был как раз промежуточный догорячечный период. Мы выпили с ним по стакану вина, и он даже вызвался помочь перевезти Рона. Это было очень кстати, потому что Рон находился в состоянии войны со своим соседом по квартире. Переезд мог незаметно перейти в драку. Вид литовца с налитыми кровью глазами был более чем кстати.

С собой Рон ввез в квартиру книжный шкаф, шесть ящиков поэзии и сумку с вещами. Он расставил книги на полки и стал неторопливо сдувать с них пыль. Потом обернулся к нам:

– Вчера ночью голос меня допрашивал: ты знаешь, кто я? Знаешь?

Мы подняли головы:

– Ну а ты?

– Я знал, но ничего ему не сказал.

– И кто ж это был?

– Харт Крейн, – сказал Рон и, вытащив из кармана черный блокнот, что-то в нем записал.

Поначалу Рон был страшно занят своими отношениями с голосом и с бывшим соседом, которого он по-прежнему порывался идти бить. Мы отговаривали, потом шли с ним. Сосед, слава Богу, не открывал, и мы возвращались обратно. Нам уже была знакома картина болезни. Через некоторое время антидепрессанты оказывали действие, и Рон снова превращался в застенчивого интеллектуала с мягким голосом и тихими неподвижными глазами. И тут-то Рон заметил Наташу. До этого он поглядывал на нее доброжелательно, но как-то отчужденно. Может быть, даже принимал за красивое женское привидение, принадлежность русского обихода.

По-английски Наташа не говорила, поэтому ухаживал он за ней так. Садился напротив и смотрел на нее долгим немигающим взглядом. Иногда немного склонял голову набок и смотрел под другим углом. Это могло продолжаться часами. Я знала как минимум трех его пассий, которых этот способ ухаживания свел с ума. Когда девушки переставали открывать ему дверь, он стоял под окнами. Одной пришлось съехать с квартиры. Понятия не имею, что на этот счет думала Наташа. По-моему, она просто не замечала.

Вот сидим мы как-то на детской площадке, Рон с загадочной улыбкой смотрит на Наташу, та задумчиво смотрит на съезжающих с горки детей. Потом говорит мне:

– Тот мальчишка в красной куртке ведет себя агрессивно. Я наблюдала за его родителями… У них в семье какие-то проблемы.

Среди своих друзей я слыву психологом. К тому же, в отличие от Наташи, я знала эту семью: он – архитектор, она – продает квартиры. Интеллигентные американцы, обеспеченные. Какие у них могут быть проблемы? Проблемы заводятся у таких, как мы. От бедности.

Проходит несколько недель, и выясняется небезынтересный факт. Интеллигентная пара, родители мальчика, находятся в процессе отвратительного неинтеллигентного развода. С доносами в полицию, с тяжбой из-за дома. Сообщаю об этом Рону, он отвечает:

– Наташа – самая необычная девушка, какую я видел в жизни!

А Наташа все переживала из-за Антона. Часами ходила вдоль реки. Потом остригла волосы. Что-то надо было с этим делать, как-то отвлечь ее от грустных мыслей. Она любила ходить на лыжах. В сорока минутах от города находилась лыжная зона, и мы поехали. С лыжами в руках сошли на безлюдной заснеженной станции. Оттуда нужно было идти минут двадцать вдоль леса. Дикой природы я не люблю, на лыжах не катаюсь. Было один раз – в писательском поселке Переделкино, когда мама отправила на каникулы в Москву. Мне исполнилось пятнадцать лет, я бредила поэзией. Один писатель, близкий друг семьи, пообещал познакомить меня с Арсением Тарковским, его мы дома не застали, он должен был вернуться к ужину. Коротая время, мы пошли кататься на лыжах. Я проехала только один круг и подвернула ногу.

Пока мы с Наташей шли обочиной зимнего леса, я все это восстановила в памяти. Спрашиваю ее:

– Слышала про такого поэта – Арсения Тарковского?

Она, как я и предполагала, не слышала.

– А про Асадова?

– Конечно!

Вот она – слава, подумала я и похвасталась:

– Я была с ним знакома.

– Ты знала Асадова!

– Очень близко.

К вечеру моя нога распухла, и, пока друг мамы метался по писательскому городку в поисках врача, я лежала на кушетке в фойе и стонала. Из уважения к писателям я старалась стонать не очень громко. Мне казалось, что у меня получается. Писатели проходили мимо, вежливо улыбаясь при виде моей поднятой вверх ноги. Ко мне подошел человек в черном костюме и черных очках. Он спросил, что случилось:

– Вы же видите! – сказал я и показала на ногу.

– Нет, не вижу, – ответил он, – я слепой.

Это был Асадов. У него почему-то в кармане оказался бинт. Я подвинулась, и он, присев рядом, перебинтовал мне ногу.

Наташа была в восторге.

– Тебе повезло! Таких людей знала!

Мне захотелось ее поразить еще чем-нибудь. Например, однажды я выступала на эстраде с Высоцким. Я небрежно упомянула об этом, умолчав, что эстрада была сколочена из досок и ящиков в одном кишиневском подлеске и что я спела всего одну песню, да и то моего голоса не было слышно. Но ведь это было! Какие-то поклонники из Академии наук, где работала моя мама, организовали Высоцкому выступление. Он ехал из Москвы в Одессу, по дороге заехал в Кишинев. В конце выступления Высоцкий спросил, нет ли у слушателей пожеланий. Я сидела на ящике в первом ряду. Я подняла руку и попросила его спеть мою любимую песню «Сегодня я не пил, не ел». Все рассмеялись. Высоцкий позвал меня на сцену. Моего голоса, я думаю, не было слышно, все заглушала гитара. Потом Высоцкий спросил, какая у меня заветная мечта. Я мечтала, чтобы у меня был такой голос, как у него.

– Это легко, – сказал он. – Выпиваешь с утра стакан водки и закусываешь пачкой пломбира!

Подумал и добавил:

– С водкой можешь еще пару годиков подождать.

Наташа рассмеялась, и мне тоже стало весело. Показалось вдруг, что жизнь была полна интересных встреч. Стала думать, чем бы еще ее порадовать. Но не успела ничего придумать. Рядом с нами остановилась машина, в ней сидели трое. Водитель приспустил стекло:

– Девушки, покататься не хотите?

Мы сказали, что не хотим, и пошли дальше. Они ехали следом. Я начала нервничать: с обеих сторон дороги плотно чернел лес, и почему-то начинало темнеть, как бывает перед снегом. Через три минуты они перегородили нам путь, захлопали двери. Один остался сидеть, двое вышли, пахнуло алкоголем:

– А все-таки, девушки?

Наташа повернулась ко мне:

– Не отвечай ничего.

Я и не отвечала. Я вспоминала случаи изнасилования с последующим расчленением трупов. А ведь я всегда полагала, что тема сильно раздувается. Конечно же, бывает, думала я, но где-то с кем-то, в плохих районах. Не в зимнем же лесу, в семи минутах ходьбы от лыжного курорта. Вокруг, впрочем, не было ни души. Я поискала в кармане телефон. Телефона тоже не было: я, видимо, оставила его дома.

Они перешли к действиям. Ухаживанья их были сосредоточены на Наташе. Меня оттолкнули в сторону, отчего я сразу, как бревно, повалилась в снег. И вот что я увидела, когда разлепила глаза. Наташа немного развернулась и в полушпагате толкнула водителя ногой в лоб. Мне показалось, что она и била-то несильно, но тот рухнул как подкошенный. Потом она повернулась лицом ко второму и посмотрела ему в глаза. Всё произошло быстро, он отступил на пару шагов и вдруг побежал.