Чтение онлайн

Такая обычная девушка, учительница младших классов в сельской школе…

Биологической матери она не помнила. Было что-то белое, как пятно, как облако. Она удивилась, узнав, что, когда мать исчезла, ей было только одиннадцать месяцев. Куда ушла мать, так и не дознались. Сначала Наташа лежала в больнице, у нее оказались сломаны бедра. Потом выздоровела, и ее перевели в детский дом. Наташа помнила свою первую воспитательницу, ее звали Натальей Ивановной и от нее вкусно пахло жареной картошкой. Еды всегда не доставало, молоко – и то было нарасхват. Однажды, когда Наташа уже подросла, воспитательница сказала, что к ней приехали родственники. Ее отвели в классную комнату, посадили за парту и велели подождать. Потом в комнату вошли высокая полная женщина и худой мужчина. Оба гостя были казахами. Эти люди предъявили директору какие-то бумаги и увели ее с собой. Она помнила, как они приехали к ним домой. Первую свою ночь Наташа спала на раскладушке. На следующий день ей купили кровать с железными шишечками, и она поняла, что остается жить у них. Матрас был слишком мягким, она долго не могла к нему привыкнуть, и, когда мать выходила из комнаты, Наташа ложилась в углу рядом с собакой. Она скучала по своей единственной подружке Зинке, но с Зинкой связь прервалась, когда ту перевели в другой детдом на севере страны. В двенадцать лет Наташа обнаружила в себе странную физическую силу.

– То-то я смотрю, что на казашку ты не похожа, – сказала я, утирая слезу.

Когда мы дошли, то оказалось, что из-за урагана лыжную зону закрыли. Инструктор подвез нас на станцию:

– Завтра приезжайте! – сказал он, прощаясь.

Утром у меня болела голова. Видимо, я все-таки ударилась, когда упала. Когда я объяснила, что произошло, Филипп с Роном переглянулись и стали одеваться. Было трудно их убедить, что найти трех американцев в пригороде Бостона не так уж просто. Сосед принес нам ключи от машины:

– Только до утра верните, мне надо ехать в Нью-Йорк на демонстрацию протеста. Кстати, можете присоединиться!

Прощаясь, мы поинтересовались, что за демонстрация.

– Антиправительственный митинг. Буш послал в Ирак еще войска.

В общем, едем. Филипп рядом с Роном на переднем сиденье, мы с Наташей сзади. Рон – всю дорогу он был задумчив – покосился на Филиппа:

– Странно… Я думал, Буша уже переизбрали. Я помню, что слышал это имя еще десять лет назад.

Мы доехали до станции и проследовали тем же путем, каким шли накануне. Лыжная станция работала вовсю, промелькнуло лицо вчерашнего инструктора.

– Ага, – сказал он. – Правильно сделали, что вернулись.

Мы спросили про троих американцев на серой «субару».

– В городе спросите, – посоветовал он.

Мы доехали до города, походили по улицам, заглядывая в окна. Рон забежал в винный магазин и, качая головой, выбежал обратно. Дул сильный ветер, похолодало. Постепенно становилась очевидна нелепость нашей затеи. Первым сдался Филипп, он замерз и хотел есть. Рон предложил всем пойти в джаз-клуб. Вообще у нашего Рона на втором месте после поэзии был джаз. Ввиду непогоды в баре толпился народ. И тут-то я и увидела наших обидчиков. Их верхняя одежда лежала на подоконнике, поэтому я не сразу их признала. Без толстых курток они выглядели иначе. Они нас не видели.

Продолжая жевать, тот, который вчера сидел за рулем, кивнул Рону:

– Дорога еще нормальная?

Рон поднял большой палец.

Водитель, допив кофе, обернулся к тому, что вчера убежал:

– Мне нужно матери дрова наколоть. Поехали со мной, поможешь!

– Нет проблем, – ответил тот. – Болеет?

– Угу. Сердце.

Третий – он, видимо, все еще чувствовал себя неважно после вчерашнего – пил вторую бутылку минеральной воды. Его красный кадык работал, как поршень.

– Я не могу есть стоя, – сказала я Филиппу.

Мы сели в углу темного зала, и Рон подозвал официантку. Подошла рыхлая женщина, они расцеловались:

– На прошлой неделе умер Лесли.

Рон кивнул. Потом она принесла графин с вином и ушла, тяжело шаркая кроссовками без шнурков и смахивая салфеткой крошки со столов. Глаза Рона налились слезами. Мы молча выпили. Клуб стал заполняться людьми, пришли музыканты. Все они были немолодыми, сильно потрепанными людьми. Саксофонист подошел к Рону:

– Лесли умер, слышал?

Рон кивнул.

– Хочешь его туфли? – неожиданно спросил саксофонист.

Рон утер нос рукавом пальто и полез в карман.

– Здесь приблизительно сто долларов, – сказал он, доставая пачку смятых бумажек.

– Брось, – сказал саксофонист.

Он принес желтые с ярко-оранжевыми носками туфли и поставил перед Роном на стол. Там они и стояли весь вечер.

А назад мы ехали под проливным дождем с искрами молний и громом.

Чудо случилось, когда Наташа заговорила по-английски. Пожалуйста, три чашки кофе и три пирожных (продавщице в кафе). Ты хочешь играть в миску?

Это у нее получалось из-за неправильно произнесенного звука. Она имела в виду «в мяч».

Готовила она как бог. Ах, какие она лепила манты!

– Идите есть, – звала она нас, провозившись в кухне три часа.

Филипп потирал руки:

– Эх, хорошо! Живем как казахи!

Все ждали Рона, который голый по пояс задумчиво рассматривал содержимое своей сумки. Особенностью Рона была его богатая мимика. Сначала он улыбнулся во весь рот, потом лицо его заткалось ужасом:

Он вытащил какую-то рубашку:

– Я не помню этой рубашки! Кто положил мне ее в сумку?

Филипп не мог всего этого вынести:

– Какая разница? Надень эту блядскую рубашку и садись!

Мы поужинали молча, настроение было испорчено.

Потом Рон сказал примирительно:

– Просто я удивился, что не сразу восстановил в памяти день, когда мать мне ее подарила!

И, достав из кармана дневник, он что-то в нем записал.

Вообще, я и мои друзья иногда кажемся мне кучкой загнанных извержением вулкана на один общий пятачок суши сумасшедших людей. Огонь и лава уже пожрали все вокруг, глаза застилает дым, но мы, вздымая вверх блокноты, упрямо продолжаем что-то царапать в них огрызками карандашей.

Филипп от нечего делать записал Рону в блокнот несколько русских фраз. Рон сначала повторял про себя, потом стал говорить их Наташе:

– Я думаю, что я… думаю, что я понимаю слова. Я понимаю, что я думаю, потому что…

Я укоряла Филиппа за то, что он забивает ему голову ерундой:

– Лучше научи его чему-то красивому. А главное, пусть принесет Наташке цветы!

Прихожу как-то вечером с работы и чуть не падаю, споткнувшись о какой-то ящик. Спрашиваю Филиппа:

– Что это за ящик и кто его поставил прямо на пороге?

– Наверное, Рон.

– А что за цветы в вазе?

– Тоже он, наверное.

Наташа, державшаяся долго, сдалась и полюбила Рона. Филипп считал, что это он все устроил, и хвастался:

– Вот ты меня упрекала, а ведь в этих двух фразах, может быть, выражается вся его суть.

Наивный человек, вздыхала я про себе. Я-то знала, что устроила всё я.

Наташа с Роном ходили в кино на немые фильмы. Рон был худым эмоциональным человеком. Смотря фильмы с Бастером Китоном, он плакал. Его репутация в глазах Наташи росла. Она нашла человека, которого можно было защищать. Наташа связала Рону черную мохеровую шапку и белый шарф. Когда он их надевал, то становился похожим на казаха. Полтора месяца мы питались туной из ящика. Делали салаты, просто вываливали туну на тарелки и ели, макая в масло хлеб, и все не могли съесть. В конце февраля я сказала Рону:

– За консервы – спасибо, только больше не приноси!

Брови Рона поползли вверх, потом он нахмурился:

– Какие консервы? Я ничего не приносил!

– А кто принес целый ящик туны?

– Я не знаю!

А через неделю на подъездной двери появилось объявление:

«Тому, кто украл мою посылку! Я всю жизнь помогала детям Африки! Теперь я безработная, у меня диабет. Стыд вам и позор! Из-за вас в моем рационе не хватает белков!»

Я потихоньку сорвала листок и положила соседке в почтовый ящик конверт с деньгами. Двадцать восемь долларов. У меня просто больше не было.

Шесть зим подряд я носила одно и то же клетчатое пальто. Когда-то оно было теплым и даже по-своему красивым, но потом прохудилось и потеряло всякий вид. То ли ватная подкладка сбилась в комья, то ли материя не выдержала нашей южной мороси, но оно перестало греть. Я мерзла в нем даже при нулевой температуре. Ветер пробивал пальто в совершенно неожиданных местах; вдруг начинало холодить поясницу или замораживало под лопаткой, будто мне за шиворот бросили кусок льда. Страдала я от этого, правда, только раз в неделю, когда выбиралась к семье Колосовых. Как-то раз я пришла в совершенно подавленном виде, намокшая, злая – у меня не было денег на сигареты. Ваня повесил пальто в кухне на батарею и почесал в затылке.

– Слушай, а почему б тебе не подработать у нас? Знаешь, где Комрат?

Я знала.

– Место интересное с этнографической точки зрения. Гагаузы, потомки турецких завоевателей.

Екатерина Вторая, Потемкин, Турецкие походы, осели. Язык свой, завезенный, письменности нет. Ты ж бывшая спортсменка? Сможешь поднять пятьдесят килограммов?

– Я вообще-то была бегуньей, а не штангисткой, – сказала я.

– Это тоже пригодится, – сказал Ваня многозначительно. – Съездишь, закупишь шкур, мы тебе заплатим. Пойдет?

Так вот появился у меня этот странный вид заработка: возить овечьи шкуры, из которых Колосовы шили дубленки.

Автобус уходил с автобусной станции в девять. Ехали на юг, дорога романтично вилась вдоль затуманенных виноградных полей и белых мазанок с пристройками для скота. К десяти утра все более ли менее наводилось на резкость, отчего зрелище ухудшалось. Дома оказывались не белые, а грязножелтые, тощие клейменые овцы поворачивали головы и тоскливо блеяли сквозь колючую проволоку. У них были жалостные морды, похожие на лица детей в концлагерях. Колючая проволока, она и есть колючая проволока. Всё, хватит, надо уезжать, думала я. И не в Комрат, а в Америку.

По Комратскому рынку ходили цыганки, продавали турецкие джинсы, помаду и жвачку. Гагаузские мужики и впрямь походили на турок: смуглые, со сросшимися на переносице бровями, они говорили высокими голосами и курили трубки. От молдаван отличались хозяйственностью. У Вергилия в эклогах есть стихи, обращенные к возлюбленному, где поэт хвалится статью своих коров, с которыми, по его мнению, не могут сравниться коровы его соперника. Так вот, овцы у молдаван не шли ни в какое сравнение с гагаузскими белокурыми бестиями. «Обращай внимание на запах, – вспомнила я Ванины наставления. – У здоровых овец здоровый запах». Я раздавила сигарету и принюхалась к первой покупке. Она несомненно пованивала тухлой брынзой – мне как неопытной впаривали дешевку. Продавец в распахнутом полушубке недоуменно развел руками: какой запах, о чем ты, красавица, говоришь? Нет, меня не обманешь, понюхай сам, отвечала я в тон, ведь воняет аж до Кишинева. Ну хорошо, не тридцать, а двадцать пять, отвечал упрямец. Через час, набив баулы и рюкзак до отказа, я отправилась на станцию. В голове весело шумела молдавская музыка и путалась с песней, несущейся из рыночного музыкального ларька. «Идет солдат по городу, по незнакомой улице». Я ощущала себя этим безымянным солдатом.

В автобусе я обычно спала. Город будил меня светом фонарей. Летел искрящийся снег, милиционеры смотрели на меня удивленно. На этот счет мне были даны инструкции: остановят – уходить в бессознанку. Плести что-нибудь бессвязное.

В первую поездку я проштрафилась.

Ванин голос в телефоне прозвучал официально-бодро:

– Да, слушаю вас.

Я рапортовала.

– Всё в порядке, привезла.

– Что привезла?!

– Золотое руно.

Он встретил меня во дворе, где в свете висящей на столбе лампы дети бодро месили грязь на футбольном поле. Деревянные ящики служили им воротами.

– Тактическая ошибка. Не надо было говорить ни про какое руно. При чем здесь руно? – спросил Ваня.

– Так, культурная ассоциация.

Ваня посмотрел на меня с сожалением.

– Эх, молодежь, молодежь, всему вас надо учить! На будущее предлагаю похерить всяческие культурные ассоциации. Там тоже не дураки сидят…

Он поднял палец вверх, но там было только небо.

Но вернемся к нашим баранам. После того как я однажды две недели провалялась с температурой, мама решила одеть меня потеплее.

– У меня есть кое-какие сбережения, давай присмотрим тебе новое пальто.

Мы и присмотрели, но это было пальто так пальто. Кожаное с меховой подстежкой, оно пахло дорогим магазином на Елисейских Полях. Рядом с ним мои сапоги из магазина «Вяца» сразу стали выглядеть жалко. Как деревенская пара на свадьбе у столичной родственницы.

Когда я прошлась в новом пальто по комнате, фарцовщица Мила всплеснула руками:

– Полный шик! Берите, я сброшу для вас сотню!

Мила стряхнула пепел в металлическую пепельницу в виде Будды. Голова Будды отваливалась назад и снова возвращалась на место. Я полюбовалась пепельницей, уже стоя в новом пальто.

Хотела тут же выбросить старое, но мама не позволила:

– Пусть полежит на всякий случай. Есть оно не просит.

Друзей отыскивают по интересам, а остаются порой друзьями потому, что больше деваться некуда. Хочется где-то быть своим человеком. У Колосовых я была своей. Как я это почувствовала? Очень просто. Про меня могли забыть, и я могла весь вечер просидеть в кресле в углу, слушая, как старшая дочь Колосовых Ириша разговаривает по-английски с учеником. В первый раз я попала к ним так. Вспоминаю первую встречу как уже что-то очень старое. Знакомый сказал мне, что у Колосова есть два романа Набокова. В квартиру Ваня меня не пригласил, вынес на лестничную клетку переплетенную черным коленкором «Лолиту». Когда я возвращала книгу, мы с ним разговорились. Книга сложная, почти провокационная, даже в Америке не хотели печатать. Моральные проблемы. Всё очень тонко, мастер слова. Литература – единственный язык, на котором можно говорить о современном человеке, заметила я. А философия? Не читала ли я Льва Шестова? Соседка вышла с мусорным ведром, посмотрела на нас удивленно – она уже пятнадцать минут подслушивала у двери непонятную беседу. Здравствуйте, Иван Маркович. Здравствуйте, Клавдия Мусоровна.

Это была интересная семья, я к ним долго присматривалась, пытаясь понять, что же такое происходит. Казалось бы, интеллигентные люди, высшее образование, московский акцент – при чем здесь дубленки и почему они работают на таких странных работах? Ваня был сторожем на овощном заводе, Вера подрабатывала в швейной мастерской на рынке, приделывала змейки к сапогам. Когда я уже стала своей, Колосов мне сказал, что в молодости отсидел семь лет за какие-то прокламации. До того он работал в школе учителем истории. Неправильный выбор профессии. Верующим Ваня стал в тюрьме, с ним в одной камере сидел православный художник.

Мне хотелось поверить. Поглупей и уверуешь. У меня не получалось. Вокруг было много обмана и бессмысленности. В религии тоже чудился обман, но такой чудовищной бессмысленности не было. «Сомнения – вещь естественная, – уверял Ваня, – сомневайся на здоровье!» В конце концов, лучше обсуждать Бога, чем цены на продукты, подумала я. Лучше разочароваться потом, чем недоочароваться вначале. Все равно жить как все живут не получалось. Изредка встречаясь с бывшими однокурсниками, я понимала, что наши дороги разошлись. Один бился за то, чтобы купить финский унитаз, другая вступала в партию, чтоб получить место главного редактора. Всё это было мелко и скучно. Я шла к Колосовым пить чай и говорить о Боге. А по субботам ездила в Комрат.

Среди гагаузов были многоженцы. Издержки происхождения. Женщины дружно приходили на рынок помочь мужу. Они были застенчивы на людях и имели власть над ним в семье. Это был тайный матриархат, о чем знали только женщины. Они меня жалели за то, что я не замужем, зазывали в дома, чтобы накормить и напоить. Гагаузские жилища были устелены коврами, где-нибудь в углу я замечала икону, которую они спешили спрятать от меня в ящик буфета.

– Они что ж, христиане? – спросила я Ваню.

Он подтвердил.

От природы Колосов был субъективным идеалистом, но жизнь сделала его идеалистом более объективным.

– Может, тебе тоже креститься? Христиан сейчас неплохо отпускают, – предложил он мне как-то за обедом. Я доела остатки сырых овощей. Вся семья Колосовых придерживалась вегетарианской диеты, делала какие-то страшные йоговские промывания и ходила в церковь. За одно общение с ними могли посадить.

– Я же еврейка.

Он повернулся в профиль и просиял вставными зубами.

– Ну и что? Посмотри на меня. У меня бабушка по материнской линии – Ройтблат.

– Ну допустим.

– Особенно ценят евреев.

– Это как всегда.

– Не иронизируй, – обиделся Ваня. – Ты знаешь, что говорил Паскаль?

– Про евреев?

– Нет, про веру. Что верующий всегда будет в выигрыше. Если Бога нет, то он ничего не теряет, а если есть, то тем более.

– Еврейская логика у твоего Паскаля!

– Возможно.

Помимо нас за столом сидели… Я, впрочем, путалась в именах гостей. Они появлялись у Колосовых и через месяц-другой исчезали. Уезжали. Ириша давала отъезжающим частные уроки английского языка. У всех ее учеников были курчавые бороды и усталые еврейские глаза. Среди имен превалировали Саши и Миши. Был такой случай. Родителей не было дома, зазвонил телефон, трубку поднял шестилетний сын. Звонивший представился Мишей, попросил срочно передать родителям, чтоб ему перезвонили. Сын потом оправдывался: «Я забыл спросить, как зовут этого Мишу».

Через неделю мы вернулись к разговору.

– Толстовский фонд помогает особенно тем, кого преследуют за религиозные убеждения.

– Но меня никто не преследует!

– Подожди, еще будут, – твердо ответил Ваня. – Тебя к тому же с работы уволили, тоже надо вставить. Почитаешь сегодня-завтра Библию, Ириша тебя подготовит.

Окрестившись, я позвонила маме. Мне казалось, что маму мой поступок должен обрадовать: наконец-то я сделала что-то взрослое, самостоятельное. Туманно намекнула ей, что сделала это с дальним прицелом.

– Ты совсем с ума сошла, – сказала мама. – Как тебе такое могло в голову взбрести?

Я обиделась.

– Не знаю, не знаю, – продолжала мама. – Надо все-таки было посоветоваться с кем-то из близких. У тебя все же прадедушка был знаменитым раввином! Мне теперь будет стыдно на кладбище идти. Что я ему скажу?

Прадедушке-раввину можно было сказать все что угодно. Он все равно знал по-русски только два слова: «комиссар» и «революция».

Объясню потом, подумала я.

Меня больше волновал вопрос с поиском работы. Конечно, с одной стороны, я понимала, что все это было к лучшему: Кишинев – город маленький, меня теперь никуда не возьмут. Подам документы и – вперед. В моей трудовой книжке значилась только одна запись: машинистка-лаборантка в овощном магазине номер семнадцать, срок службы – полгода. Оттуда меня уволили за прогулы. Я не была уверена, что это можно было квалифицировать как политические преследования.

Перед Пасхой мы пошли с Ваней в церковь. В церкви мне не понравилось. Во-первых, там было душно, во-вторых, женщина, стоявшая рядом со мной, пихнула меня локтем в бок и что-то прошипела:

– Что, простите? – переспросила я.

– Платок надела бы! Стоишь тут с босой головой, как уличная девка.

У меня платка не было. Женщина продолжала ворчать.

– Ходят тут всякие, повадились… Прости, Господи.

– Не к вам же ходят! – нашлась я. Обычно это происходит гораздо позже.

На нашу перебранку стали обращать внимание.

– Что за дела? – спросила я Ваню после службы. – Из-за чего они на меня напустились?

– Это всё искушение. Абстрагируйся!

Он увлек меня в левый придел и сунул в руку смятую бумажку:

– Здесь исповедуешься, понятно?

Я сказала «понятно», но на самом деле я не знала, как это делают. Потея от неловкости, я стала припоминать свои недавние мысли о вере. Главное было найти правильный тон: здесь все говорили иначе, чем в жизни.

– Я, наверное, грешу, батюшка. У меня постоянные сомнения.

Священник сидел в невысоком кресле и смотрел на меня бараньими глазами, что делу не помогало.

– Я много общаюсь с людьми, которые по-настоящему верят. Они полны горения. А у меня пусто внутри, никакого горения. Вы читали Флоренского «На пороге мысли»?

Он, как мне показалось, поморщился.

– С мужиками живешь? – спросил он.

– С какими мужиками?

– С мужиками в грехе живешь?

Я сказала, что у меня нет знакомых мужиков, кроме пары гагаузов на Комратском рынке.

– Гагаузов?

– Да.

– Каких еще гагаузов?

– Обыкновенных, молдавских. Они живут в Комрате.

– Почему живут?

– Не знаю. Прописка у них такая.

– Куришь? – поинтересовался он вяло.

– Да.

– Плохо. Куришь дьяволу.

– Я собираюсь бросать, – соврала я.

– Вот это хорошо.

Быстро перекрестив воздух между нами, он протянул мне руку. Я ее пожала, и данная мне Ваней бумажка кувырком полетела на пол. Это были пять рублей. Возникла тяжелая пауза.

Священник поерзал:

– Давай сюда!

Я быстро протянула ему пятирублевку и попятилась к выходу с тем, чтоб никогда больше сюда не приходить.

В тот день к ужину ожидался Саша. Я его уже начала отличать от остальных. Он третий год находился в отказе, носил красные носки и интересовался поэзией.

Ваня меня распинал.

– Какая ты, однако, чувствительная! Он всего лишь посредник. Что тебе за дело до его человеческих качеств? Может, он вообще гэбист.

– Трудно абстрагироваться, – пожаловалась я. – А что, действительно гэбист?

Саша потер переносицу:

– Кто? Отец Михаил? Конечно, гэбист. Наверное, какой-нибудь младший лейтенант.

– Зачем же мне исповедоваться младшему лейтенанту?

– Когда он в церкви, он там в другом качестве.

– В качестве старшего лейтенанта, что ли?

В отличие от Вани Саша был со мной терпелив:

– Сейчас я попытаюсь объяснить. Вот ты, когда пишешь стихи, ты тоже ведь, наверное, обретаешь другую ипостась. Обретаешь?

– Наверное, обретаю.

– Ну так и он. В жизни он кто угодно, а когда входит в церковь, то перестает быть человеком, а становится ухом Бога.

Мы посидели, попили чай из старых сервизных чашек. Пианино за стеной продолжало тренькать ненавязчивую классическую музыку, потом хлопнула крышка, и в дверь просунулась белокурая голова учительницы музыки.

– Иван Маркович, а мы всё на сегодня.

– Хорошо, хорошо, я сейчас.

Я слышала, как он беседует с учительницей о современной музыке. Шнитке. Контрапункт. Запрещают. Потом хватятся, что у них под носом жил гений.

Вот так и со мной будет, подумала я, тоже хватятся еще.

– Ну как стихи? – спросил Саша. – Пишутся?

– Случаются.

– Что?

– Да, иногда.

– Ты этого дела не оставляй.

– Хорошо, не буду.

Саша прилег на диван, который был ему немного короток: ноги в красных носках свешивались с плюшевых валиков. Если б не эти чудовищные носки, подумала я. Саша, положив руки за голову, изучал потолок. Потом он сказал:

– А у меня с детства было ощущение, что на меня кто-то смотрит. Иду ли по улице, сижу ли у себя в комнате, ощущаю этот взгляд. С тобой не случалось?

– Нет.

– Неважно, у каждого человека это выражается по-своему.

– Что выражается?

– Присутствие. Подумай об этом!

Я пришла домой в удивительном настроении. А все-таки я живу интересной жизнью. Меня окружают загадочные люди. Да и сама я… Контрабандистка, поэт, христианка… Живу, можно сказать, в экстремальных условиях, рискую свободой. За окнами, по проспекту Советской Армии, с включенной сиреной проехала скорая помощь, взвыла собака у соседей, и снова всё смолкло. Я взяла лист бумаги и стала писать.