Чтение онлайн

Я подала документы. Моя новость оживила застолье у Колосовых и еще больше сблизила меня с остальными приходящими к ним людьми. Саша увидел, что, вставая со стула, я хватаюсь за бок:

– Диск?

– Нет, потянула.

– Давай поправлю.

– А ты разве врач?

– И врач тоже. Садись.

Я села на детскую скамейку.

Он поводил руками у меня над головой и спросил:

– Ну как?

Я встала и прошлась взад-вперед.

– Действительно полегчало.

– А ты сомневалась?

Какие люди, думала я, идя домой. Всё могут, всё знают. Может, действительно я чего-то не догоняю? Надо с ними сойтись поближе, от них какая-то энергия исходит. И ведь они ничего не требуют взамен. Почему же я не могу абстрагироваться? Я не очень понимала смысл слова, но мне оно нравилось своей непроговоримостью. Что стоит у меня на пути? Опыт? Весь мой опыт говорит о том, что, кроме нас, никого нет. А у них что? Разве у них другой опыт? Нет, дело не в опыте. У меня рядом с диваном на тумбочке лежал недочитанный том Флоренского. «Выйдешь безлунной ночью в сад. Потянутся в душу щупальца деревьев: трогают лицо, нет преград ничему, во все поры существа…». Я прилегла на диван: «…во все поры существа всасывается тайна мира».

Веселый гагауз, который первым продал мне шкуры, зазвал меня к себе. Его звали Павел, ему было лет пятьдесят.

– Дом вон он, за углом. А дома у меня еще много шкур…

Забор, аккуратный палисад, деревянные крестики подпорок. В саду фруктовые деревья в белых гольфах стояли рядком, как школьники на пионерской линейке. Стволы смазывали известью от гусениц. Дом Павла, большой и светлый снаружи, оказался темным и тесным внутри. Комнат было много, пять или шесть, но все они как-то бестолково лепились одна к другой. В длиной, как вагон-ресторан, кухне за столом обедали трое мужчин. Жена Павла, болгарка Мария, принесла две тарелки с голубцами, полила сверху сметаной. Павел разлил по кружкам красное вино и посмотрел на меня.

– У тебя, я заметил, крест.

– Угу.

Какое-то время мы ели молча. Мария за стол не садилась.

– Не бойся, мы тоже в Христа веруем. Скажи, мать?

Жена отрицательно покачала головой. У болгар это означает «да».

– Смотри, вот.

Он выдвинул ящик и достал тяжелый железный крест. Кроме креста в ящике лежали молитвенник и бумажная икона.

– Купили в Киеве.

Я поняла, что сейчас мне откроется большая истина. И придет она от этого простого человека.

– Ведь как получилось, что этот крест спас нашу семью? Сначала у нас долго не было детей. Даже в больницу ездили. Нет, и всё. Пустая была Мария. Правду говорю, мать?

Мария подтвердила.

– Потом один добрый человек посоветовал в лавру съездить, к мощам. Мы и поехали. Сначала автобусами до Тирасполя, потом в Киев. Ищем эту лавру. Нашли. Правильно, мать? Поставили свечи, икону вот купили. Четыре рубля, а какая мощная вещь оказалось. Что ты думаешь?

– Не знаю, – сказала я.

– Помогло.

– И что случилось?

– Сама гляди, какие орлы!

Орлы не отреагировали на комплимент, они, наверное, слышали эту историю много раз. У всех троих были тяжелые сросшиеся на переносице брови и большие коровьи глаза.

– Неплохо получилось?

Я кивнула.

Павел деловито налил еще по кружке, и мы чокнулись.

– А почему не замужем? Женихов нет?

– Нет.

– У меня младший тоже вот никак не обженится… Сашок. Красавчик, нет?

– Да.

– А что поделываешь?

– Да так, всё понемногу, дубленки вот шью.

Павел взглянул на жену, потом на меня:

– Ну и славно. Будешь закупаться у меня, я тебе сброшу до двадцати за штуку. Пошли посмотрим товар.

Он вытер губы домотканым полотенцем и отяжелевшим от еды движением отодвинулся от стола. Мы опять прошли дом насквозь и очутились в завешанной турецкими коврами комнате. В углу лежала гора овечьих шкур. «Ты выбирай, выбирай, а я тут почитаю», – пробормотал Павел и, вытащив из кармана сложенный газетный листок, прилег на тахту. Через пять минут я услышала его равномерный хозяйственный храп. Я сложила отобранные шкуры в баул и, оставив деньги рядом с ним на подушке, вышла с заднего двора в переулок.

Я не то чтобы абсолютно ни во что не верю, думала я дорогой. Сам факт того, что дорожка из детства привела меня к Колосовым, доказывает, что я верю в судьбу. Ведь не успокоилась же я, не махнула на всё рукой, когда мне не вернули собаку. Я задала тогда вопрос, и мне до сих пор на него отвечают. Может быть, Бога и вправду нельзя ощутить на уровне электрической розетки. Ведь всё не случайно, не просто так: эти люди, эти книги, эти разговоры за полночь. Ну дай мне какой-нибудь знак, хоть намекни, чтобы я поняла, что иду в правильном направлении, ведь слаб человек, мечется в потемках, как мотылек вокруг лампы. Сравнение было не очень точным, но меня устраивало. Вокруг дремали крестьяне. Автобус трясся на подъезде к городу. Впереди, в окнах, мелькнул костяк строящегося небоскреба. Это был первый кишиневский небоскреб. Я решила сосчитать этажи – их оказалось ровно девять. Последние были еще в лесах, но к крыше уже успели присобачить длинный транспарант. Когда подъехали ближе, я задрала голову и увидела изображение вождя революции. Под протянутой вперед рукой большими красными буквами было написано: «Правильной дорогой идете, товарищи!»

Вокруг была ночь, когда я вышла на конечной остановке.

– Минуточку, – сказал голос за деревьями.

Я оглянулась и никого не увидела.

– Куда это мы идем так бойко? – спросил он меня задиристо.

До улицы Ленина оставалось пять-шесть коротких кварталов. Там было светло, горели фонари.

– Какие мы гордые! – обиделся голос.

Я обернулась и, наконец, увидела его владельца. Это был рослый мужчина в спортивных шароварах и ватнике.

– Ну-ка, сымай пальто! – заорал он, в поднятой руке у него блеснул металлический предмет.

«Нож», – мелькнуло у меня в голове. Примерившись к круто уходящему вверх переулку, я побежала. За мной впервые гнались – очень неприятное чувство. Большая часть сил уходила на то, чтобы удерживать в равновесии мои баулы. Без этих баулов я бы запросто одолела остающиеся двести метров. Но это был недельный заработок на семью из четырех человек, которая кормила еще с полсотни других. В моем спортивном детстве у меня была напарница, мы вместе бегали барьеры. На соревнованиях практически всегда побеждала она, хотя я ничем не хуже. Наташа Паненко, Наташа Паненко, стала повторять я себе, сейчас тебе покажу. Когда я остановилась, переулок был снова черен и пуст, как подзорная труба. У двери закрытого молочного магазина дремала старая облезлая кошка. Я присела рядом с ней на крыльцо, тяжело дыша.

– Ты видела? – спросила я ее.

Она подошла и присела рядом. Простая, серая, умные глаза, которые всё видели в этой жизни. Почему так хорошо с животными? Они верят. Верят, не понимая этого. А почему? Потому что они не экстраполируют. Она смотрит на котенка и не экстраполирует. Она не думает, что она умрет, что он умрет. Может, так и надо.

– Я это предвидел, что христиан перестанут отпускать! – сказал Ваня спокойно в одно из воскресений, когда я пришла просто так. – С другой стороны, – сказал он, – стали вдруг активничать австралийцы. Берут в основном молодых специалистов. Котируются программисты, инженеры-строители, медсестры и провизоры. А ведь тоже вариант? Скажем, подаешь в австралийское посольство анкету и одновременно записываешься на какие-нибудь шестимесячные курсы провизоров…

– Вариант неплохой, – сказала я, – но мне не подходит. Я ведь и уезжаю оттого, что все в этой стране хотят сделать из меня провизора.

Он понял. Он вздохнул и мысленно отпустил меня.

В тот вечер я просто так села в троллейбус и поехала. Было тепло, распустились каштаны. Дома, ограды и заборчики обвивал виноград. Не хотелось искать смысла жизни. Не хотелось никуда уезжать. Я любила свой город, я знала все его закоулки, все его тайные грехи и пустяковое величие. Вон Штефан чел Маре поднял крест над Пушкинским парком, а вон там крестьянин у здания Министерства внутренних дел развернул на тряпочке сыр и помидоры. К нему подошел молодой голенастый милиционер, попросил уйти. Мужичок не обиделся, стал скатывать свою скатерть-самобранку. Какой безропотный, овечий народ! Так они и живут уже пятьсот лет: то турки их пнут, то румыны погонят. А может, это и есть жизнь? Почему мне всегда кажется, что всё происходящее – это только подготовка? Что вот подготовлюсь и начну жить? Зачем я так упорно думаю: уеду и начнется новое, настоящее. А раньше думала: вот закончу институт и начнется… А что если нет ничего иного? Или опять экстраполирую?

В троллейбус вошла девочка лет десяти, села у окна и тоже стала смотреть на молодой весенний город. Я вспомнила, как занялась богоискательством. Получилось это стихийно. Когда мне было восемь лет, в руки попалась книжка из жизни в дореволюционной России. Не помню, как она называлась и кто был автор. В книжке рассказывалась история девочки-сироты, взятой в религиозную семью. Приемные родители по-своему любили девочку, но, будучи староверами, не уставали ее мучить. Гнусная идеологическая подоплека сей истории от меня ускользнула. И слава Богу, что ускользнула, потому что в книжке, хоть и плохой, было задано правильное направление поиска. Мне тоже было восемь лет, но в отличие от девочки у меня было много друзей и была собака Атос, я с ней уходила гулять в ближайший лес и подолгу бродила, путаясь в густом кустарнике, изображая индейца. Потом случилось страшное горе: Атос умер от чумки, и я впервые задумалась о несправедливости исчезновения. Среди наших соседей было много верующих. «Бог воскрешает тех, кто был безгрешным», – сказала мне Лена Ха-джиу. Я решила попытать счастья: мой Атос был безусловно безгрешен. Щенком он сгрыз несколько пар моих ботинок и учебник по собаководству, но в этом мы сами были виноваты, не надо было оставлять его одного. Я влезла по водосточной трубе на крышу церкви и, подождав для верности пока стемнеет, попросила, чтобы мне вернули Атоса. Еще подождала и спросила: кто-то там есть? На мой зов из пивного ларька вышла, пятясь, буфетчица в расстегнутом халате, вывезла ящик со стеклотарой. Потом она снова вышла и, оглядевшись, пошла в сторону остановки. Ее полная, в кримпленовом костюме фигура клонилась вправо от оттягивающей руку авоськи с бутылками. Еще через полчаса мимо церкви прошла группа цыган с аккордеоном, один из них увидел меня. «Слезай, батяня отлупит», – крикнул он и погрозил мне кулаком. Потом они пошли переулком, и я видела, как в жидком сиреневом свете фонарей блестят их напомаженные волосы. Я съехала вниз по водосточной трубе, порезала гвоздем ладонь.

– Бог это не как электричество. Сунула два пальца в розетку – и почувствовала, – сказала соседка Лена Хаджиу на следующий день. Она была на год младше меня, но мне всегда казалось, что она старше. В спор со мной она не вступала, она вообще была молчуньей.

И почему я все это не вспоминала так долго, а теперь вдруг вспомнила? Может, стоит разыскать ее? Сейчас бы мы поговорили на равных.

Мне не сиделось в троллейбусе, в радостном настроении я сошла на две остановки раньше и пошла пешком, улыбаясь всему подряд: светофорам на перекрестке, двум мамашам с колясками, рассматривающим витрину нового промтоварного магазина, стае голубей, опустившейся на клумбу с развороченным черноземом. Когда я подходила к дому, увидела на противоположной остановке Сашу. Он ждал троллейбус, в руке у него был батон. Я заметила в его облике перемену. Он состриг волосы, надел костюм. Подойдя ближе, я посмотрела на ноги. На нем были не красные носки, а какие-то ярко-зеленые. Саша спросил меня, где я была так поздно, вроде сегодня не суббота. Я рассказала про поездку, про пьяного, который гнался за мной.

– Странно, а я думал ты туда поездом ездишь.

Я объяснила, что поезд туда не ходит.

– Странно… – повторил Саша.

Он был задумчив, машинально жевал хлеб. Отломив кусок батона, протянул мне:

– А у меня новость: пришло разрешение.

Мы присели на ступеньки у аптеки.

– Ну вот, – сказал Саша, – еду, значит.

Я почувствовала в его голосе колебание.

– Когда едешь?

– С месяц-другой еще пробуду. В Москву надо за визой, туда-сюда… В общем, решил попрощаться на всякий случай. Даст Бог, свидимся там.

– Обязательно свидимся.

– Я адрес пришлю.

– Конечно, присылай.

– А Ириша мне отказала, – вдруг сказал он и тоскливо улыбнулся.

– А?

– Не хочет оставлять родителей.

– Может, она потом к тебе приедет?

– Не знаю, не знаю. Не хочется ехать. Но пусть тебя это не расхолаживает!

– Ни в коем случае.

– Вот костюм купил, – продолжал Саша, – туфли.

И носки, хотела добавить я, но промолчала.

Мне тоже было грустно расставаться с ним, и я не знала, как сказать об этом.

Мы молча доели батон, посмотрели друг на друга.

– Ну, прощай, – сказал он, чуть повеселев для баланса.

– Прощай.

– Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай, должно быть, – процитировал он строчку из моего старого стихотворения.

Я даже не знала, что он читал мои стихи. Я отвела глаза и, чтоб не расплакаться, уставилась в витрину аптеки. Там висело объявление. Я прищурилась: на нем красным фломастером по серому, уже исцарапанному кем-то картону, было написано: «Срочно требуется помощник аптекаря».

У нас остановилась норвежка – знакомые попросили взять на одну ночь. Утром она посмотрела в окно и сказала:

– Хорошая погода. Надо съездить искупаться в океане перед отъездом. Не хочешь за компанию?

Я посмотрела на небо. Оно было затянуто тучами до горизонта. Может, думаю, у них в Норвегии это называется «хорошая погода».

– Нет, не могу. Дел много.

Она обняла меня на пороге, взвалила на спину рюкзак и пошла. Я чуть не заплакала – не люблю прощаться даже с первыми встречными.