Чтение онлайн

Весь день лил дождь. Я изредка вспоминала о норвежке, потом забыла, потом пошла спать. Меня разбудил звонок в дверь. Я испугалась, что что-то с дочерью – она находилась в лагере на Кейп-Коде. Представила себе, что деревянные домики смыло водой. Бросилась вниз открывать. На пороге стояла Кристина, а рядом с ней крупный мужчина. Строго говоря, ее голова доходила ему до локтя. В руке он, играючи, держал ее мокрый рюкзак. Кристина извинилась за поздний визит – было три часа ночи – и стала представлять мне бывшего однокурсника по арт-колледжу. Его звали Леонардо. Я почему-то даже не удивилась. Мы с Леонардо обменялись рукопожатием, после чего Кристина сказала:

– Погода вконец испортилась, у меня унесло туфлю.

Тут только я обратила внимание, что она стоит босиком.

– А как же, – спрашиваю, – билет? Ты ведь должна была улететь?

– Сегодня, видно, не судьба. Завтра улечу.

Мы отнесли ее вещи в комнату. Леонардо, тряхнув мою руку, ушел, а Кристина, как была в шортах и в майке, рухнула на кровать.

– Спасибо за гостеприимство, – услышала я за спиной ее сонный голос.

В Кристине было что-то жизнеутверждающее. Через неделю нашу квартиру было не узнать. Окна были пронзительной чистоты, какая нам не снилась за десять лет обитания в этой берлоге, застеленной старым ковролином. Сверкали раковины, и краны отливали тусклой платиной. Она починила душ, не работавший полтора года, повесила в ванной занавеску. Вообще, квартира приобрела европейский лоск. Там – жалюзи, тут – светильник на стене. Даже стены как-то побелели и раздвинулись. Знакомые спрашивали, не сделали ли мы ремонт. Я кивала головой на Кристину, которая, не занимая много места – она вообще была компактная, – сидела, скрестив ноги, на стуле и что-то бешено печатала на лэптопе.

Не стоит, наверное, говорить, что она никуда не уехала ни назавтра, ни через две недели, ни через два месяца. У нее было тройное гражданство и отношение к миру как к большой деревне, в которой все состояли в каком-нибудь пусть не прямом, но родстве. Меня любой переезд, даже на соседнюю улицу, приводит в отчаянье. Мы с мужем умудрились два года прожить в квартире, где постоянно пахло газом и пол был в термитных дырах. Термитами были изгрызены рама футона, книжные шкафы, деревянный щелкунчик на шифоньере. Когда мы обнаружили термитные ходы в семитомной философской энциклопедии, мы было задумались, но депрессия, охватившая нас при мысли о переезде, была сильней и термитов, и газовых утечек. Той же зимой, в самый разгар холодов, у нас ночью неожиданно выпало и разлетелось вдребезги окно. Даже это не помогло. Мы просто натянули на образовавшуюся брешь полиэтилен, приклеили его к стене почтовым скотчем и продолжали жить.

Из рассказов Кристины складывалась интересная картина. За свои тридцать три года она прожила не одну, а как минимум шесть или семь жизней, и все в разных странах, занимаясь никак не связанными общей нитью вещами. Где-то в одной из этих жизней она была художницей, в другой изучала медицину, потом стала специалистом по винам, а здесь вдруг собралась и устроилась на курсы инструктором по вождению.

– Я тебя научу за неделю, – говорит она мне как-то в субботу утром. – Бесплатно.

Я смотрю на нее с обидой и изумлением. Все мои друзья знают, что мне нельзя водить.

– Что такое? Почему? – спрашивает она.

– Потому что у меня двойное зрение! – говорю я гордо и повторяю слово в слово то, что мне сказал окулист.

У нас в зрительной коре десять миллиардов нейронов – пятьдесят в одном полушарии и пятьдесят в другом. У нормального человека они сзади в мозжечке соединяются, что и дает бинокулярное зрение. У меня они почему-то не соединяются. На самом деле чисто физиологически это не может служить препятствием к тому, чтобы человек сел за руль. Тот же старенький еврей-окулист, думая, что утешает меня, сказал, что бинокулярное зрение отсутствует у трех процентов американских водителей. Но обычно таких нюансов никто не знает, и я умело манипулирую диагнозом, чтобы скрыть правду. А правда заключается в том, что я категорически не люблю хлопот. Вождение мне кажется связанным с еще большими хлопотами, чем переезд на другую квартиру. Обычно у собеседника глаза на мокром месте. Господи, он и не знал, какая у меня грустная жизнь. Без водительских прав, без надежды получить независимость!

Кристина пожимает плечами:

– Официально людям с двойным зрением запрещено управлять строительным краном и водить самолет. Выучи теорию и получи разрешение ездить с учителем.

Ну вот, думаю, нарвалась на профессионалку.

– Это сложно?

– Слушай, – отвечает она, – это любой идиот может. Ты же ездишь на велосипеде. Машина – это то же самое, только на четырех колесах.

Неделю я зубрила теорию вождения. Какую меру наказания должен применить полицейский к восемнадцатилетнему подростку, который превысил скорость и у которого экспертизой в моче найден героин? Выбрать из четырех возможных пунктов. Гаишник должен его пожурить. Выписать штраф на двести долларов. Отобрать права на две недели. Навсегда отобрать права. Перед вами по однополосной дороге едет… транспортное средство с лошадью. Вам становится очевидно, что лошадь боится вашей машины. Вы должны сделать следующее. Обогнать лошадь. Просигналить. Просигналить и потом обогнать. Съехать на обочину и подождать. По вашей дороге движется похоронная процессия из двадцати машин с флажками. Как вы поступите? Обгоните колонну. Не обгоните колонну. Дадите сигналом знать, что вы торопитесь. Поедете по пешеходной части.

Это был странный мир, состоящий из опасных подростков, встающих на дыбы лошадей и похоронных процессий. Это был мир, в который мне не хотелось ни въезжать, ни даже вникать. В Америке я восемнадцать лет обхожусь велосипедом. С чего вдруг я всё брошу и начну ездить на машине! Но Кристина была неумолима. В следующую субботу она звонит Леонардо, и мы едем учиться. Сначала машину ведет он, а я мирно подпрыгиваю на заднем сиденье, втайне надеясь, что они забудут, передумают, найдут более интересное занятие. Их разговор не имел к предстоящей пытке никакого отношения. Так, меня всегда удивляет, когда медперсонал в поликлинике болтает о какой-нибудь ерунде, пока я, дрожа, сижу перед входом в рентген-кабинет. При этом меня гложут две мысли: что я тут сижу практически нагишом – просторный саван с веревочками на спине не дает ощущения одежды – и что у меня, естественно, рак груди. Кристина с Леонардо жарко обсуждали свой новый проект открытия винного салона. Не бара. Не забегаловки. А именно салона. Леонардо напирал на здравый смысл и цифры: расход на съем элегантного помещения в хорошем районе превысит доход. Кристина отстаивала мысль, что помещение может быть каким угодно дешевым при условии, что будет правильная атмосфера.

– Атмосфера тоже стоит денег, – артачился он, одновременно стараясь обогнать идущий по соседней правой полосе цементовоз. И мне скоро предстоит обгонять такие цементовозы, подумала я с тоской. Вот Леонардо посмотрел в правое зеркальце, перехватил руль в левую руку, а правой – я даже специально взглянула – написал на бумаге какие-то цифры.

– Я сделал кое-какие предварительные расчеты. А теперь прикинь!

Они оба углубляются в расчеты, а я продолжаю коситься на цементовоз. Как-то, думаю, он дожил до тридцати с лишним лет, может, и сегодня обойдется.

Оказалось, что цементовоз он обгонял для того, чтобы сделать правый съезд. После этого мы еще недолго катили вдоль тихо дремлющих в собственной тени домиков. Потом остановились.

– Всё! – сказала Кристина. – Здесь выходим и меняемся местами.

Я еще на что-то надеялась, демонстративно вынула пачку сигарет.

– Покуришь потом, – говорит она и хлопает ладошкой по водительскому сиденью.

Тормоз, газ. Главное их не перепутать. Левая нога, правая нога. Что такое? Почему нельзя? У меня обе ноги функциональные. Леонардо сидел сзади и не принимал участия в разговоре. Потом мы поехали. Сначала медленно, потом я вошла во вкус. Взъезжая на горку, я надавила на газ и поняла, что машина может летать не хуже самолета.

– Я знала, что у тебя получится, – говорит Кристина. – Тебя точно не учили до меня?

Я признаюсь, что да, было дело. Когда-то давно один сумасшедший дал мне поводить газик. Дело происходило в археологической экспедиции, газик был государственный. Не помню, чем это кончилось. Кажется, мы въехали в колхозный коровник.

Поносившись по сонному городку, мы смело вышли на хайвей. Тут Леонардо проснулся:

– Не рано ль? – спросил он мою инструкторшу.

Кристина пожала плечами:

– Она – прирожденный водитель!

Итак, я оказалась прирожденным водителем. Субботнее утро, выбирай любую полосу. Я догнала и обогнала идущую впереди машину. Кстати, один из самых каверзных вопросов, на котором я все-таки промахнулась на экзамене, касался именно этого пункта. Вы знаете, что вы подошли слишком близко к идущему впереди транспортному средству, когда… Между вами и транспортным средством потенциально может поместиться десять машин. Может поместиться восемь машин. Пять машин. Когда вы можете видеть все, что находится внутри транспортного средства. Я выбрала последнее.

Кристина попросила сбавить скорость:

– Сейчас слева будет бетонное ограждение. Въедешь вдоль него на мост.

Я сбавила скорость и увидела, что бетонных ограждений было не одно, а два.

– Вдоль какого из них? – спрашиваю. – Левого или правого?

– Что ты имеешь в виду?

– Вдоль какого едем?

– Сколько ты видишь?

– Естественно, два, – успеваю сказать я.

В ответ она начинает что-то кричать. Видимо, по-норвежски.

Очнулась я в скорой помощи, у меня болел лоб и плохо открывался правый глаз. Надо мной из тумана выплыло лицо медбрата.

– Что случилось? – спрашиваю.

– Вы были в аварии, мисс. Вы говорите по-английски, мисс?

Сам он был китаец.

– Да, говорю, – сказала я. – Где мои друзья?

Я хотела потрогать голову и поняла, что руки у меня привязаны к кровати.

Китаец заметил мое движение.

– Мисс, вы были в аварии, мисс. Вы говорите по-английски? Скажите что-нибудь!

Тут я не выдержала.

– Идиот, – говорю.

Китаец не обиделся, он записал что-то в своем журнале. Потом за мной пришли две санитарки с каталкой и повезли на рентген.

– Мои друзья? – спросила я их.

– Друзья в порядке. Ждут в приемной.

Одеваясь – рентген показал, что сотрясения мозга нет, – я посмотрела в зеркало и увидела, что мое лицо на три четверти покрыто большим тусклым синяком.

– Это от воздушного мешка, – сказала Кристина по поводу моего нового героического облика.

Я боялась, что она опять посадит меня за руль. Приготовилась защищаться. Кристина показала мне жестом на заднее сиденье:

– Ты – прирожденный водитель, но, видимо, водить тебе не судьба.

Сначала меня обуревало чувство благодарности к ней. За то, что она оставила меня в покое. Оно сменилось чувством собственной малости. Так происходит всегда, любые попытки друзей помочь мне внести разумные поправки в жизнь дают минусовой результат. Что я за человек?

Кристина мне казалась героической персоной. На моем жалком фоне виднее способности других. Она к тому же стала что-то пописывать. Есть такой вид вдохновения, черпающий силу в слабости стоящего рядом. Для этого вида вдохновения я превосходный объект.

– Слушай, а ведь наша Синдерелла, оказывается, пишет про нас роман, – говорит мне как-то Филипп. – Искал сегодня свою записную книжку и по ошибке открыл ее блокнот. Там полная хроника. С художественными деталями.

Я была поражена.

– Ты уверен?

– Даже спросил ее…

– И что она ответила?

– Что так и есть.

День проходит, другой, неделя, и мысль о том, что Кристина вдруг стала писателем, начала мне мешать. Как бы это объяснить? Я тоже не без греха и, когда муза взывает, без трепета приношу ей в жертву своих знакомых и родственников. Иногда они обижаются, но в целом относятся с пониманием. Писатель, что с нее взять.

Я решила пронаблюдать за Кристиной. Она, видимо, писала по ночам, потому что днем никаких признаков людей нашего клана у нее не наблюдалось. Она не замирала с ложкой супа у рта, ни лезла за блокнотом посреди фильма. Вообще она не производила впечатление человека, страдающего саморефлексией. Жила легко, празднично. Писатели так не живут.

– Тебе свет не мешает? – спросила я у дочери, надеясь извлечь из нее дополнительную информацию.

Кристина жила в ее комнате.

– Какой свет? – спросила дочь.

Я объяснила.

Дочь призналась, что иногда ночью, когда ей не спится, включает карманный фонарик.

Поскольку я не могла успокоиться, я решила поговорить с Кристиной начистоту. В конце концов, что такое? У меня одна жизнь, и я хочу воспользоваться ею сама. Мне помощники не нужны. Вспомнила старый анекдот про театр: «Кто здесь Ленин? Ты или я?» В общем, подняла в себе боевой дух, вхожу в комнату. Она лежала на диване, длинные желтые волосы закрывали от меня ее лицо. Я присела на край.

– Надо поговорить, Кристина.

– Давно пора, – отвечает она глухо.

Мне примерещилась затаенная обида. На что – не знаю. Я последние дни была с ней холодна.

Кристина неожиданно подняла волосы на затылке. Там виднелся большой длинный шрам.

– Что это? – спрашиваю.

– Не хотела вас огорчать. У меня шесть лет назад нашли опухоль. Вырезали, а потом оказалось, что они забыли в моей голове какой-то инструмент. Так и живу. Мне, может, уже недолго осталось…

Мой боевой дух сразу улетучился. Я даже видела, как он облачком всплывает к потолку и оттуда вытягивается в окно.

Боевой дух ушел, но неудовлетворенность осталась.

– Что делать? – спросила я у мужа.

– А чем она тебе мешает? Пусть живет, пока ей самой у нас не надоест, – сказал Филипп.

– А если ей никогда не надоест?

– Надоест, надоест, – произносит он зеркально. Это означает, что мой муж уже отвлекся и думает о чем-то другом.

Жить под одной крышей с двумя очень занятыми людьми трудно. Я люблю внимание. Кант говорил: каждому человеку нужно, чтобы кто-то его РАЗЛИЧАЛ. Мне очень нравится Кант за эту мысль. Поскольку ждать, что меня различат чужие, не приходится, я хочу, чтобы это делал хотя бы мой муж. Когда в квартире есть посторонние, муж совсем рассредотачивается. Он вообще имеет склонность. Однажды, когда он еще ухаживал за мной, мы сидели в парке и смотрели на молодую пару. Они, видимо, прощались навеки, потому что всё не могли разжать объятий. Когда они наконец разошлись, она вдруг снова окликнула его: «Джимми, до вечера!» Он кивнул. В тот момент я абсолютно понимала, что с ней происходит. Повернулась к Филиппу. У него по лицу тоже блуждала мечтательная улыбка.

– Неужели такое когда-нибудь пройдет? – спросила я, имея в виду и этих двоих, ну и нас с ним.

– А? Что?

– Неужели, – повторила я, – такая любовь пройдет?

В моем голосе дрожали слезы. Он встрепенулся, но только на секунду.

– Пройдет, пройдет! – успокоил он меня.

В тот день я впервые не на шутку испугалась. Ведь с этим человеком мне жить, растить ребенка…

Вот и сейчас я посмотрела на него испытующим взглядом. Годы дрессировки не прошли даром. Филипп чувствует, что ляпнул что-то не то.

– Ну так скажи ей напрямую, чтобы нашла другое жилье. Она зарабатывает больше, чем мы с тобой.

– Я не могу.

– Не можешь?

– У нее шесть лет назад была трепанация черепа.

– Ах ты, Господи!

– Забыли у нее в голове инструмент!

Я пересказываю Кристинину историю. Он успевает отвлечься, я смотрю на него с упреком, он снова спохватывается.

– Что за инструмент хоть?

– Флейту, – говорю.

Спасение пришло неожиданно и совсем не с той стороны, откуда ожидалось. У дочери в школе обнаружились случаи ветрянки… Кристина быстро собрала вещи, и через час за ней приехал Леонардо.

– Извини, что покидаю вас в трудную минуту, – сказала она, прощаясь.

– Ничего, ничего… – пробормотала я.

Когда машина отъехала, я долго махала ей вслед рукой, потом посмотрела в небо. Мне на лоб упала снежинка. Она, стало быть, прожила у нас полгода. За эти полгода я не написала ни строчки. К тому же чуть не разбилась в автокатастрофе.

И вот странное дело. Проходит пара недель, и я чувствую, что мне чего-то не хватает. Посмотрю в угол, где обычно сидела Кристина, и вдруг вспоминаю, как мы вечерами смотрели детский фильм, пили чай, потом обсуждали ее новости. Она втянула меня в свою жизнь, которая так отличалась от моей. Там всегда происходило что-то, бушевали страсти. То вдруг ниоткуда возник ее американский отец. Кристина ездила к нему знакомиться. Восхищалась мачехой, писала лирические письма сводной сестре. Вспоминала я и ее щедрость. Деньги она тратила направо и налево. То ездила с дочерью кататься на лошадях, то устраивала всему классу прыжки с парашютом. Вспомнила я слова Чехова: настоящее счастье это то, о котором не знаешь.

Сначала она мне время от времени звонила и рассказывала о богатых ребятах, с которыми она и Леонардо вошли в долю. Потом звонила и сообщала о разочарованиях, ругала американскую бюрократию (не жила она в Советском Союзе!), сообщила невзначай, что выходит за Леонардо замуж, остается жить в Америке. Как-то, уже весной, столкнувшись с Леонардо в метро, я узнала, что Кристина в Кении, помолвку расторгла, живет в деревне у какой-то учительницы английского. Света у них нет, воды тоже. Я с легкостью представила ее там. Такая всё выдюжит. Действительно, ей бы, а не мне быть писателем.

Леонардо вынул из кармана фляжку. Отпил половину и протянул мне.

Я оглянулась по сторонам, сделала пару глотков:

– Слушай, – спрашиваю, – а правда, что Кристина написала про нас роман?

Он не удивился:

– Написала.

– Ты читал?

Леонардо задумался:

– Можно и так сказать.

– Ну и как? – спросила я полуревниво, полупольщённо.

Он сделал рукой колебательный жест. Так себе… Я немного подождала, но к вышесказанному ничего не было добавлено.

Подошел мой поезд. Мы с Леонардо обнялись, и я пошла.

В вагоне, кроме меня, никого не было, потому что поезд шел до конечной без остановок. Я села на скамейку и стала смотреть в окно. Встреча с Леонардо навеяла на меня философское настроение. Что жизнь, думала я, вот такая бесконечная полоса темноты, перебиваемая редкими, размазанными по стене огнями. Они быстро уносятся обратно в темноту-ни остановить, ни разглядеть. А ведь там какие-то люди, с которыми ты никогда больше не встретишься. И только порой случается – вдруг скрип тормозов, скрежет рессор, и поезд почему-то замедляет бег. И на мгновение видишь всё. И маленькую женщину с желтыми волосами, и ее спутника, похожего на гигантскую тень. А потом снова чернота, снова огоньки.

Дома среди квартирных счетов я нашла длинный официальный конверт с синей печатью, поперек которой красным было написано: «Очень важно». Вскрыла конверт, пальцы мои дрожали, когда я читала следующее:

«Уважаемая миссис Капович! Двадцать седьмого августа прошлого года после аварии на Мемориальном шоссе ваше тело было доставлено в кембриджскую больницу, где его освидетельствовали врачи и больничный адвокат. Счет за услуги по уходу за телом до сих пор остается неоплаченным. Штраф составляет пятьсот долларов. В случае неуплаты дело будет передано в суд».

Я прочитала и трусливо выписала чек. Кристина бы пошла в суд.

Зимой с 78-го на 79-й год я сбежала из нижнетагильского пединститута, бросив половину вещей и избавившись в пользу одной татарской подруги от бабушкиной котиковой шубы, тяжелой и изрядно полысевшей. «Шуба мне теперь ни к чему», – оправдывалась я перед мамой. В Кишиневе зима была мягкой, не то что на Урале. Мама лежала со сломанной ногой, и ей пришлось согласиться с тем, что меня не стоит отсылать обратно. Нижний Тагил был замогильный город, по сравнению с которым Кишинев показался мне столицей мира. Еще подавали в каменных подвальчиках старого города подогретое вино, и играла скрипка какого-нибудь развеселого молдаванина с липкой черной прядью на лбу. Молдаванин зачастую оказывался евреем, и ему тоже пора было уезжать в Израиль или в Америку, куда уехали все его родственники, но оставалось еще подзаработать пару тысяч – вот он и лабал.

Я никого не знала в опустевшем городе, и мне совершенно нечем было заняться. На магнитофоне «Нота» я крутила пленки с Галичем и Высоцким. Пленки рвались от старости, я их склеивала ацетоном и снова слушала. На полках у меня в комнате стояли заброшенные мной книги, много было всякой переводной поэзии. Читать почему-то не хотелось, разве что я заглядывала в отпечатанного на машинке и уже заученного наизусть Мандельштама. В один из таких совершенно пустых дней бывшая школьная подруга уломала меня пойти с ней в молодежную литературную студию. Студия при Союзе писателей находилась в Доме печати и справедливо называлось «Орбита». Вела ее поэтесса Алла Юнко. Алла с конца семидесятых работала редактором газеты «Молодежь Молдавии». Еще в школьные годы, относя в Дом печати свои рассказы, я натыкалась на Аллу, курящую в коридоре с каким-нибудь молодым поэтом. В ожидании знакомого редактора я закуривала в стороне. Проходило пару минут, и, взмахнув в моем направлении дымящейся сигаретой, Алла говорила: