Чтение онлайн

Дж. Черчвард приводит рисунок с фотографии, сделанной учеником Пржевальского проф. Козловым во время раскопок в Хара-Хото, на месте столицы Уйгурской империи. На фотографии запечатлен рисунок уйгурской царицы с супругом. Ее голову украшает корона с тремя зубцами, символизирующими число прародины – континента Му. Слово «Му» имело значение «родина, мать, земля». Рисунок уйгурской императрицы с трехзубчатой короной поразительно напоминает древнетюркские наскальные рисунки Умай – божественной покровительницы деторождения, детей, плодородия. Умай изображается в том же, хотя и упрощенном стиле (причем черты ее лица, как и лица уйгурской императрицы, скорее, монголоидны), в такой же короне. «Умай» и «Му» связаны фонетически и семантически.

Есть еще целый ряд аналогий между традицией Му, как ее изображает Дж. Черчвард, и тенгрианством, но мы не стали специально останавливаться на них, так как они свойственны большинству традиций разных народов. Серьезное исследование истории человечества не может ограничиваться навязанными рамками «осевого времени» и т. п., до которого история, по мнению официальных историков, имеет лишь мифологический характер. И если мы признаем, что тенгрианство представляет собой сохраненные следы изначальной, общей для всего человечества традиции, и если учитывать, что наши предки наследовали весьма древнюю, если не сказать самую древнюю из существующих ныне систем летоисчисления, в своих исследованиях тюркской традиции мы должны ориентироваться на такие глубокие слои истории, о которых пока наша наука предпочитает говорить, как о каменном веке.

У проживающих в Китае родов Меркит (фонетический вариант «буркут» – орел) и Каракас племени Керей – Абак вплоть до ХХ века сохранился древний обычай: осенью из гнезда берут орленка и весной в праздник Наурыз выпускают его на волю, произнося при этом свои обращения, пожелания к Тенгри [35] . У перуанских индейцев существовал аналогичный обряд «Белый Орел», когда под ритуальную песню – обращение к Богу – выпускают кондора, чтобы он это обращение донес до Всевышнего. В древнем Риме, кроме гадания по полету птицы, существовал обычай отпускать на волю орла во время праздников и во время похорон императора. При этом орел символизировал душу божественного кесаря. Реликтом этого, по всей видимости, некогда распространенного обряда является русский обычай отпускать на волю певчих птиц на Масленицу и сказка, у казахов распространенная под названием «Волшебный сад».

По свидетельству летчиков, орел летает на высоте до 6 тысяч метров. Образ этой сильной и гордой птицы, всегда пребывающей высоко в небе, нашел отражение в мифологиях многих народов. У североамериканских индейцев существует мифологическое представление о «Птице-Громовержце» – символе Мирового Духа. У бурятов и якутов существует культ Орла – ипостаси Творца, Солнечной Птице, Первом Шамане или учителе (предке) Первого Шамана. Есть все основания предполагать, что сибирская мифология Орла-Меркита является версией представлений о Коркуте – ипостаси Тенгри, учителе шаманов.

Подтверждением этой гипотезы является распространенный по всей Средней Азии культ суфийского святого Буркута (Борха). В.Н. Басилов в этом культе прослеживает реликты доисламского аграрного божества [36] , но в то же время указывает на многие типично шаманские функции и способности Буркута и на возможную связь этого культа с бурятским культом Орла-Первошамана [37] и с казахским фольклорным Коркутом. Как осторожный в выводах исследователь, В.Н. Басилов формулирует так: «Конечно, до сих пор нет достаточного материала для окончательного решения вопроса о правомерности отождествления образов Коркута и Буркута (Борха)» [38] .

Таким образом, вырисовывается следующая картина: в Сибири – культ посланника Тенгри и учителя шаманов Орла-Меркита, в Средней Азии – культ суфийского святого Орла-Буркута, в котором просматриваются черты пастушеского божества и Первошамана, многие легенды о Буркуте совпадают с казахскими легендами о Коркуте – особенно легенды о борьбе со смертью, о соперничестве с Мусой-Моисеем, о привилегированном положении перед Богом.

Чтобы правильно оценить эту картину верований разных тюркских народов, необходимо включить ее в более широкий контекст: Буркут-Меркит (в некоторых вариантах Мать Хищная Птица, Алып Каракус, Самрук, Шынырау и т. д.) представляется сидящим на вершине Мирового Дерева, на ветвях которого находятся гнезда. В них Орлица высиживает и воспитывает души будущих шаманов, по некоторым версиям, в гнездах отдыхают и души еще нерожденных детей перед приходом в наш мир [39] . Большинство исследователей, в том числе наиболее объективных, в этой мифологеме птицы на вершине Мирового Дерева, растущего на вершине Мировой Горы, усматривают передне- или южноазиатское влияние, указывая, например, на сходство этого образа с образом птицы Симург (в казахских сказках Самрук), сидящей на вершине дерева Туба на горе Каф, а также с вылупившейся из волшебным образом сотворенного на вершине Мировой Горы Кайласа яйца и ставшей учителем Первого Шамана птицей Гарудой в индотибетской мифологии (через ламаизм).

В исламском эзотеризме Симург характеризуется как «самый старший из детей самого Творца» [40] , высший в иерархии ангелов, непосредственно участвующих в организации низшего, «тварного», мира. В гнезде Симурга в образе сокола пребывают человеческие души до их материального рождения. «Птица Симург отождествляется в исламском эзотеризме со святым Духом, с духовной основой реализации. В христианском эзотеризме аналогом Симурга является символ Голубя [41] . В «орнитологическую» тематику вписывается и сын древнеегипетского верховного бога Осириса соколиноголовый Гор-Ахут, созвучие имени которого с именем Коркута отметил О. Сулейменов в книге «Язык письма».

Птица-Громовержец североамериканских индейцев не только мечет молнии и производит крыльями гром, несет с собой дождь, как Меркит-Самрук и туркменский уже антропоморфный Буркут. Она связана «со Скалой, которая является «ангельской» или «полубожественной» персонификацией космического аспекта» [42] Птицы. Это позволяет напрямую соотнести ее с эзотерическим Коркутом, первой ипостасью которого является Камень.

Если отбросить некоторые терминологические нюансы, Коркут как ипостась Тенгри, созидающая этот мир, может быть отождествлен с Симургом. То есть, наряду с эзотерическим представлением о неантропоморфном Коркуте, имеющем семь ипостасей, и экзотерическим фольклорным представлением о мудром старце – Первошамане, Сказителе, Пророке, Создателе кобыза, существовал, возможно, в очень отдаленные времена символизм Коркута – Орла, Посланника Тенгри, гнездящегося на вершине Мирового Дерева. Выше уже говорилось, что текстуальный анализ Ветхого Завета позволяет представить Дух Господень, витающий над хаосом во время творения, именно как птицу (что заставляет вспомнить архаичные космогонические мифы тюрков о водоплавающей птице, создающей твердь на поверхности океана из ила или своего пуха). В образе Орла-Меркита, а также казахского покровителя шаманов и музыкантов, Коркут является основой духовной реализации.

Сибирский Меркит иногда предстает как Мать Хищная Птица. Вообще, в фольклоре речь идет о самке, высиживающей яйца и вскармливающей птенцов. Так и Святой Дух, поверхностно воспринимающийся как мужественный аспект, в соответствии с разработками христианских теологов представляет в некоторых ситуациях, в частности в непорочном зачатии, женственный, небесно-материнский аспект. «…Святой Дух выполняет скорее «женскую», «материнскую» функцию в Рождестве Богочеловека, снабжая Деву Марию особой парадоксальной возможностью нетварной природы» [43] .

С учетом данных северо- и южноамериканских мифологических представлений, а также связи тюрков с североамериканскими индейцами, говорить о заимствовании тюрками идеи Птицы – ипостаси Бога, как это принято у европейских ученых, не приходится. Надо признать, что здесь мы имеем дело с еще одним осколком некогда общей для всего человечества традиции. Дж. Черчвард пишет, что «птицы как символы Творческого Начала Божества широко использовались» на континенте Му [44] . Этот символизм был распространен и среди американских индейцев, и в Великой Уйгурской империи, и на Гавайях, и в Индии, и в Египте. «Например, глаза птиц представляют собой уйгурские символы Солнца и Единого Божества» [45] (сравните с представлением Солнца как глаза Митры и казахское выражение «кннi кзi» – «глаз дня» о Солнце).

Такие настойчивые попытки обосновать заимствование тюрками у индоевропейцев распространенной в Евразии, Африке, Северной и Южной Америке мифологемы хищной птицы – посредника между мирами, между Всевышним и людьми, лишь еще раз демонстрируют безнравственность и научную бесперспективность всякого рода «арийских», «европоцентристских» теорий. Если даже ограничиться рамками казахского фольклора, то мы находим целый спектр идей и образов, полученных в результате развития этой мифологемы. Они достаточно подробно рассмотрены С. Кондыбаем в Книге четвертой «Мифологии предказахов». Это и чисто сказочный, и реалистичный образ горного орла, становящийся в поэзии жырау символом врожденной устремленности ввысь, неизменности благородной внутренней природы, реализующей себя вопреки любым обстоятельствам (Нуртуган). Это и зафиксированный А. Диваевым этиологический миф о происхождении казахских гончих «тазы». Существует такая сказочная птица Ит Ала аз (Собака – Пестрый Гусь), гнездящаяся на вершинах мазаров, построенных на возвышенностях в безводных и безлюдных местах. Отложив яйца, Ит Ала аз навсегда покидает гнездо. Из ее яиц вылупляются щенки, большинство из которых погибает от жажды. Изредка выживает щенок, который превращается в крылатую гончую Кумай. Этот миф заставляет вспомнить и грифонов – крылатых «собак Зевса», стерегущих золото в стране гипербореев, и иранского Симурга-Сэнмурва – обитающего на Мировом Дереве «царя птиц» с головой и лапами пса, с крыльями и в рыбьей чешуе. Созвучие имен «умай» и «Умай» напоминает о тотемной природе собаки, о священном образе собаки-кормилицы в иранской мифологии и о ранней концепции О. Сулейменова, выводящего индоевропейское «собака/спако» из тюркского «iз баар». По версии С. Кондыбая, слово «аз» («гусь») некогда обозначало «птица» вообще. О символизме «ала» («пестрый») мы уже говорили выше, так что «Ит Ала аз» более точно было бы перевести как «Собака – Птица-Посредник». Мифу о небесном происхождении Кумай вполне соответствует благородный нрав чистопородной казахской гончей тазы (строгая моногамность и целомудрие, заставляющее пару убегать для случки за сотни километров от человеческого жилья, от чужого глаза), так что в повести М. Магауина «Смерть гончей» тазы символизирует мир уходящей в небытие традиционной казахской культуры.