Чтение онлайн

Но сейчас хотелось бы акцентировать следующее: несмотря на кажущуюся негативность образа змей в мифе о Нуртоле, сомнений в его исконно тюркской природе нет. И если мифы индоевропейских народов о Божественном ребенке сохраняют древнейший позитивный образ морского чудовища, в то время как тюркская инверсия вопреки степной традиции неожиданно придает ему негативный оттенок, то это лишь подчеркивает сокровенность тайны, скрытой в этой инверсированности.

Для отцов церкви, христианских теологов и западных ученых вот уже два тысячелетия актуальным остается вопрос о соотношении мифологического и исторического в описании личности и деяний Иисуса. Некоторые ученые, вскрывая мифологическое содержание евангельской истории, обосновывали «миф», грубо «историфицированный» первыми поколениями христиан. Другие, защищая исторический характер личности Христа, постулировали в начале христианства исторический персонаж, о котором уже ничего нельзя сказать вследствие его быстрой «мифологизации». Христианские теологи, настаивая на полной исторической адекватности Евангелия, оказываются неспособными объяснить его мифологичность. Тот факт, что у «примитивных» народов Нового Света обнаруживаются параллельные мифы о Спасителе, его непорочном зачатии и жертвоприношении, они объясняют «кознями дьявола». Если также вспомнить существующие разногласия по поводу исторической личности Зороастра, становятся понятными трудности, связанные с определением исторических фактов относительно Коркута и истоков тенгрианства – устной традиции, свое начало относящей на 16 тысяч лет назад. Если же придерживаться версии Г. Вирта о гиперборейских истоках тенгрианства, то эта дата отодвигается еще далее.

Точнее, для нас речь идет не об определении исторических элементов в истоках тенгрианства, а о статусе легенд о Коркуте, бытующих в казахском фольклоре, вычленении их домусульманского ядра и прояснении его смысла. Мусульманские напластования очевидны. Явно более поздними являются легенды о соперничестве Коркута с Мусой (пророком Моисеем), о привилегированном положении Коркута перед Всевышним. Видимо, эти легенды основаны на сохранившемся вплоть до ХХ века представлении о древности, изначальности тенгрианства. Возможно, они также возникли в связи с сурой 18 Корана «Пещера», где экзотерический законодатель Муса встречает носителя более высоких знаний, «раба из Наших рабов, которому мы даровали милосердие от Нас и научили Нашему знанию» (Сура 18, 64). Суфии видят в этом образе Хидра (казахский вариант Кызыр, Кыдыр), которого тенгрианство не могло не связывать с Коркутом.

К поздним наслоениям относится и образ ангела Азраила, преследующего Коркута. Нельзя исключить возможность того, что Азраил занял в легендах место безымянной Смерти. Мифологическое мышление в согласии с законом мифологического тождества («Тат твам аси» – «Ты есть то», или по-другому: «все есть проявления Единого, и поэтому все в сути является одним») могло персонифицировать одну из ипостасей Коркута – Могилу в виде Смерти, змеи (ср. змея как ипостась Вотана).

Читатель, наверное, уже утомлен сопоставлениями Коркута с богами, ангелами, мудрецами и пр. Но именно теперь, когда он введен в скрытый контекст и мы приступаем к разбору легенд, настала пора расставить точки над «i», насколько это возможно в предварительном очерке. В согласии с законом мифологического тождества и принципиальной метафоричностью мифологического знания имена и параллели можно множить до бесконечности. Наметим пунктирно главные ориентиры. В качестве ипостаси Тенгри, слагающей этот мир и проявляющейся в виде космических элементов, Коркут представляет нисходящий поток божественных энергий и форм. В этом смысле он сопоставим со Змеей (мы избегаем прямого сопоставления Змеи и Коркута по причине, которую объясним ниже) орфиков и гностиков, Багряным Ангелом – Десятым интеллектом иранского эзотеризма, Шекиной – Божественным присутствием – Каббалы, Змеей-Радугой австралийцев, Кецалкоатлем южноамериканцев и отчасти христианским Богом-Слово. Мы рассматриваем Кюй как Логос казахской культуры (см. Приложение «Мифоритуальные основания казахской культуры»), следовательно, Коркут в своей ипостаси музыки является Логосом тенгрианства. И сравним с божественными музыкантами Кришной, Гермесом, Орфеем. Как покровитель шаманов, поэтов и музыкантов, как солнечный Орел, Коркут представляет восходящий поток, возвращение к Всевышнему, Божественное Откровение, данное каждому существу в особой форме, соответствующей его способностям. В этом плане в самой казахской традиции ему аналогичны покровители человека Камбар-ата, Баба Тукти Шашты Азиз и др., а также Симург, Хидр, Мудрец исламского эзотеризма. В рамках креационистской религии ангел Джабраил, по существу, параллелен тенгрианскому Коркуту. В Коране неоднократно упоминается Дух Господа, ниспосланный святой Марии, «вдунутый» в Адама (мы используем перевод академика Ю. Крачковского). Пророку Мухаммеду сказано: «…Это послание Господа миров. Снизошел с ним дух верный на твое сердце» (Сура 26, 192). Неоднократно Дух упоминается наряду с Ангелами, как нисходящий и восходящий к Господу. Принято считать, что этим Духом является ангел Джабраил, то есть среди ангелов Джабраил наделен особым статусом и функциями как Божественный посланник, вдыхающий жизнь и приносящий Откровение. По существу, он тождественен христианскому Святому Духу, аналогичность которого Коркуту мы уже отмечали.

Функции нисходящего и восходящего движения связаны с промежуточным положением Коркута между Всевышним и миром, Абсолютом и относительным, бесконечным и конечным, с его посредничеством между Богом и людьми. Поэтому он «Ала атлык жол Тенгри» – «бог» Пути, Божественный Посланник, душеводитель, мастер инициации, как Один-Вотан, Гермес, Меркурий.

Как «умирающий» бог (Элиаде), приносящий себя в жертву, он Спаситель, Христос, гностический «хорос». В индуизме его в разных аспектах можно сопоставлять с Агни, Ямой, Кришной, Шивой и т. д. «Разносторонность» Коркута (а мы упомянули еще не все его аспекты) связана и с его промежуточным положением между Истоком и Бытием, и с характером мифологического мышления вообще, и с его спецификой в тенгрианстве – древней традиции, избегающей категоризации и догматизации, более того, предпочитающей выражать истину даже и не устным словом, притчей, а музыкой, жестом, орнаментальным узором, атмосферой присутствия.

Итак, как можно толковать аныз о Коркуте с учетом позднейших напластований и искажений? Вряд ли столь древняя традиция сохраняла свою жизненность и творческий импульс в течение 16 тысяч лет за счет единственного изначального Откровения. Более реальным представляется продолжение цепи духовной преемственности путем возобновляющихся время от времени откровений. В истории джайнизма можно наблюдать цепь преемственности тиртханкаров, последний из которых, Махавира, являлся современником и земляком Будды Сакьямуни. Цепь пророчеств наблюдается и в истории индуизма. Под именем Зороастра скрывается не один человек, а целая группа жрецов-реформаторов, как считают многие ученые. А. Боровков, используя лексику ХII – ХIII вв., реконструирует значение имени Коркута так: «посланник», «проповедник», «советник», то есть речь идет не об имени индивида, а о статусе, общественной функции [62] . (Вообще говоря, этимология слова «Коркут» не может считаться удовлетворительной до тех пор, пока не будет объяснено созвучие его с именами типологически близких «персонажей» других традиций, таких как Христос, Кришна, Гермес, Гаруда, Гор-Ахут).

«…Творческая активность в плане религиозного воображения обновляет традиционную мифологическую ткань…» [63] . Тем более такую активность можно предполагать в традиции, первостепенное значение уделяющей непосредственному переживанию человеком преображающего опыта встречи с сакральным, живой ткани, конкретной реальности светового опыта. Традиции, включающей в качестве одного из структурообразующих элементов шаманскую практику – практику «архаического экстаза» (М. Элиаде), при этом некоторыми исследователями вполне резонно указывалось на единство структуры шаманского экстаза и пророчеств Зороастра, Будды, Мухаммеда. Вполне возможно, аныз (легенды) содержат некоторые исторические факты из жизни последнего тенгрианского пророка. Но в любом случае очевидна архетипичность, мифологическая структура этих легенд, что подтверждает существование некоего архетипа духовного пути и реализации, откровения в тенгрианстве. Г.Н. Потанин в своей книге «Козы-Ерке – культ сына неба в верованиях южных алтайцев» доказывал определяющее влияние тенгрианства на христианство, христианскую идею Сына Божьего. Не впадая в свойственный некоторым нашим ученым своего рода шовинизм и экстремизм в вопросах происхождения религий (представляющий реакцию на европоцентризм и т. п.), мы предпочитаем придерживаться мнения о том, что наши предки сохранили духовную традицию, некогда распространенную в общечеловеческом масштабе. Традицию, содержащую всеобщий архетип духовной реализации и откровения. Поэтому возобновление истины в разных исторических формах конкретной личностью неизбежно предполагает воспроизведение этого архетипа. Так, например, и в Коране неоднократно указывается на возобновление через пророка Мухаммеда древней традиции, заброшенной впавшими в многобожие арабами. Об этой традиции вспоминают противники Мухаммеда, когда презрительно отметают принесенное им откровение Корана: «Истории первых».

Существует еще один щепетильный вопрос о природе тенгрианского посланника, ведь многим традициям свойственно придавать своим пророкам божественный статус, против чего категорически возражает ислам. Не имея компетенции однозначно решить этот вопрос, сошлемся опять же на Коран. В суре 22 (аят 74) сказано: «Аллах избирает посланников из ангелов и из людей». И если о матери Иисуса сказано: «…и Мы вдунули в нее от Нашего духа…» (сура 67–12), то по аналогии можно предполагать, что пророк Коркут несет в себе Дух Всевышнего, его ипостась. Анализируя легенды, надо постоянно помнить, что они содержат как минимум два параллельных слоя: онтологический, связанный с Коркутом – ипостасью Тенгри, и гносеологический или инициатический (пока определим его так), связанный с Коркутом – пророком, чья жизнь становится архетипом духовного пути. Как показывает Р. Генон, инициатические ритуалы всегда воспроизводят космогонические мифы, так как посвященный расширяет масштаб своей личности до масштабов бытия в целом. В процессе инициации микрокосм духовно становится макрокосмом, его центром. Поэтому инициатическое толкование мифов гармонически соответствует метафизическому и онтологическому.

В жизнеописаниях божественных посланников важное место занимает эпизод рождения, в котором, как в зерне, в свернутом виде содержится суть их миссии, принесенного ими учения. Согласно Корану, уже новорожденный Иисус сформулировал суть веры окружившим его людям, в том числе и догмат о непорочности зачатия. Новорожденный Будда сделал 8 шагов к северу, символизирующих 8 элементов буддийской религии, и объявил себя полюсом, осью мира. Лао-Цзы сформулировал суть даосизма, находясь еще во чреве матери, и родился уже седым. Казахская народная этимология имя Коркута объясняет тем страхом, в который привела весь народ ужасная буря, сопровождавшая его появление на свет.

Чтобы правильно оценить легенду о рождении пророка, нужно знать его учение. В случае Коркута нужно хотя бы услышать в настоящем, хоть сколько-нибудь аутентичном исполнении на кыл-кобызе кюи Коркута. Сейчас в Казахстане такое исполнение под силу только Сматаю Умбетбаеву. Конечно, до сих пор не исключена возможность, что где-то в отдаленном ауле у нас или в Монголии продолжается настоящая традиция кобызового исполнения. Но среди известных широкой публике музыкантов несомненно совершенно особое место Сматая Умбетбаева.

Мир рождается во мраке, неся в себе зародыш смерти. Кюи Коркута – это жизнь, ищущая свое Абсолютное начало, свой Бессмертный исток и раз за разом срывающаяся в бездонную пропасть ужаса, смерти, боли и безнадежности. Кобыз прорывается в другие миры, но там опять сталкивается с ужасом бессмысленного конца. В душе человека есть 28 дверей, но лишь одна из них ведет к Богу, говорили старики (Т. Асемкулов). «Ищущий Источника Жизни проходит во Мраке через все виды ужаса и печали» [64] . Человек может пребывать на поверхности своего сознания, тусклую сумрачную полутьму принимая за безмятежное сияние полуденного Солнца. Но если он действительно хочет увидеть Свет, он должен понять, что он существует во мраке, и что он сам есть Мрак, что душа его наполнена веками и тысячелетиями зла, грязи, страха и боли, что жизнь его есть смерть, что он, едва родившись, начинает путь к смерти, что он – игрушка, муравей, который в любое мгновение может быть растоптан тем, кто даже и не заметит этого. Говоря по-другому, он должен осознать, по-настоящему принять тот факт, что он – существо обусловленное, бессильное и смертное. И если человек сам не осознает этого, он вынужден будет это понять, столкнувшись с тем, что сильнее его: смертью, болезнью, войной, стихийным бедствием, когда буря разнесет в клочья его атеистическую самоуверенность или поверхностную религиозность. О буре и о пути во мраке рассказывают кюи Коркута, об этом шепчет Смерть, севшая на плечо музыканта, об этом поет и сам Коркут-ата в «Книге моего деда Коркута»: «Где похваляющиеся беки, считавшие весь мир своим! Смерть взяла, земля проглотила! Кому остался этот мир! Этот мир приходит и уходит, этот мир всегда заканчивается смертью!» Присущая тюркским языкам отглагольная форма, не поддающаяся переводу, в качестве внутреннего свойства, атрибута бытия, указывает на его преходящесть.