Чтение онлайн

– Мир тебе, жрец, – сказал я, подойдя ближе. – Мы не разбойники. Переночуем и уйдём на рассвете.

Старик медленно кивнул, но ничего не ответил. Его глаза, выцветшие, почти бесцветные, смотрели будто не на меня, а сквозь. Такое бывает у очень старых людей, которые уже давно смотрят на мир по-другому. Как на отблески седого прошлого и ростки возможного будущего.

Жрец развернулся и, тяжело опираясь на посох, скрылся в тёмном проёме храма. Я же постоял ещё немного, глядя на тёмный вход.

– Жуткий старикан, – пробормотал подъехавший Гвел. – Чего он здесь один делает?

– Служит, – коротко ответил я. – Размещаемся. Людей в дома вдоль главной улицы и в переулках. Телеги – вдоль тракта. Найдите загоны для животных. Костры разводить только на открытых местах, подальше от крыш. Ещё пожара здесь не хватало.

Гвел кивнул и поехал передавать мои распоряжения. А я медленно пошёл по главной улице, ведя в поводу перехана и разглядывая город.

Переулки, уходившие вправо и влево, были узкими, тёмными, стиснутыми стенами домов. Кое-где между ними виднелись проходы вдоль городской стены – неширокие полосы утоптанной земли, по которым, видимо, ходили дозорные, когда в городе ещё было кого охранять. Теперь же там росла трава, пробиваясь между камнями.

Пока я шёл, со стороны храма донеслись два гулких и отчётливых удара. Второй – вечерний, до темноты оставалось всего два гонга. Да и заходящее солнце намекало на то же самое.

Дома в городе выглядели так, будто жители покинули их в спешке, но не в панике. Двери не выбиты, окна не разбиты – просто закрыты. Где-то на подоконниках ещё стояли глиняные горшки с засохшими цветами. Город был брошен добровольно. И только старый жрец своим гонгом отмерял время этого странного неестественного сна.

Я вернулся к храму, когда солнце уже село, и небо на западе окрасилось в густой фиолетовый цвет. Караван размещался быстро: кочевники ставили шатры на площади, а илосцы, приозёрцы и беженцы из Стража занимали дома. Загорались первые костры, разгоняя сгущающуюся тьму. И откуда-то из глубины храма снова донёсся гонг – четыре удара.

Я посмотрел на тёмный проём, из которого так и не появился старик. Что он там делает, в своём пустом храме? Молится? Спит? Или просто сидит и ждёт, когда время и для него закончится? Я не знал.

Я двинулся ко входу и зашёл внутрь. Храмы Времени всегда отличались от остальных. Хотя бы потому, что вместо алтаря в них стоял механизм измерения того самого времени. В пустынных землях это был конус с песком. А тут – водяная клепсидра на поворотном механизме.

Рядом находилась плита тёмного камня. На этой плите после переворота клепсидры ставились пометки мелом. Каждый гонг пометки стирались. Чем и занимался сейчас старик-жрец.

– Да пребудет с тобой милость Арахаманы и Отца Песков, служитель Владики Времени, – на сей раз уже нормально поздоровался я со жрецом.

– Пусть всегда ты найдёшь тень в полдень и воду в Вечных Песках, – ответил тот, взглянув на меня выцветшими глазами. – Что привело тебя в этот храм, путник?

Ещё одним отличием Храмов Времени было то, что у них не было прихожан – только жрецы. Как шутили сами служители, их Господин сам приходит к последователям, причём каждое мгновение. Но, конечно, это была только шутка. Никто толком не знал, за что отвечает Господин Времени, потому что время, оно как бы и без нас течь будет…

– Зашёл спросить, не обижают ли тебя тут, служитель, – ответил я.

– Я слишком стар, чтобы быть кому-то интересным, – старик грустно улыбнулся. – Да и взять у меня нечего, воин… Разве что грядки на заднем дворе пообдирать.

– Меня зовут Ишер, я воевода этого маленького войска, – представился я.

– А меня зовут Трагл… Впрочем, чаще зовут просто стариком, – жрец снова улыбнулся.

И нет, это была не горькая улыбка человека, которому обидно, что его имя забыли. Он улыбался, как человек, который давно перестал обращать внимание на такие мелочи.

– Настанут времена, когда и за грядки на заднем дворе храма можно пострадать, – заметил я. – И они настанут скоро, Трагл.

– Спасибо за заботу, воевода. Да только кажется мне, что жизнь моя закончится раньше, чем за пару корнеплодов бить начнут, – жрец взял свой посох, прислонённый к каменной плите с пометками, прошел несколько шагов до такой же лавочки напротив клепсидры и тяжело опустился на неё. – Садись, воевода…

Я не стал отказываться от приглашения и сел рядом. Какое-то время мы молчали, глядя, как перетекает вода из верхней чаши в нижнюю.

– Я много лет смотрю на то, как утекает время, – сказал жрец. – Мгновение за мгновением, чаша за чашей, гонг за гонгом. Когда мои волосы стали седеть, а вдруг понял, что больше мне бояться нечего… Я уже пропустил всю свою жизнь.

Жрец засмеялся. И была в этом смехе какая-то чистая грусть.

– И только тогда я понял, чему я служу. А когда понял… Когда понял, то перестал бояться Вечного Дитя. Только она, да мой Господин знают, когда настанет конец, воевода Ишер. Наступит ли он завтра, или послезавтра, или спустя десидолю – это неважно. И нет в этом мире ничего важного, когда уходишь из жизни. Важной была лишь сама жизнь и время, которое она заняла.

– К седым волосам это многие понимают, – заметил я

– Верно! А многие понимают и раньше, – кивнул старик. – Поэтому у нас и нет посетителей. Кто не понимает, что даровал им наш Господин, тому сюда ещё не надо. А кто понял, тому уже не надо. А моя задача лишь отмерять время и напоминать другим, сколько его прошло. Я родился здесь, я служил здесь, я останусь здесь… И я буду отмерять время до тех пор, пока не пробьёт мой смертный час. Это моя жизнь, а остальное не имеет никакого значения.

Мы снова замолчали. Я сидел и смотрел, как переливается вода из чаши в чашу.

– Служитель, а спишь-то ты когда? – решил спросить, наконец.

– Да вот между чашами и сплю… – ответил старик. – Иди, воевода Ишер… Иди и живи свою жизнь. А мою жизнь и судьбу оставь мне.

И я пошёл. Никогда не умел найти правильные слова, чтобы переубедить, когда человек для себя всё решил. И тем не менее… Я уважал выбор старика. И даже в чём-то понимал его.

Я проснулся в полной тишине. Сел на лежанке, прислушиваясь. В доме, где разместились командиры, стояла тишина, нарушаемая лишь храпом Ситраниса из соседней комнаты да далёким потрескиванием костров за окном.