Чтение онлайн

Вьются мухи тучею зеленой.

Азраил выходит на прогулку.

Черный маг спешит по переулку,

Схожему с жаровней раскаленной.

Словно мельница, руками плещет

Мавританка — парой черных крыльев:

Что с тобою?.. Напрочь обессилев,

Город в смертной духоте трепещет.

Танец твой для чужеземца страшен,

А твоя душа — летит, хохочет,

Вздрагивают груди, и топочет

Пара ног подобьем черных башен.

Только тень твоим движеньям вторит.

Голуби взмывают в купол синий.

Тишина — один лишь крик павлиний,

Будто нож, ее порой распорет.

Собаки[13]

Сплошные кости, кожа да короста;

Как дети, робки и боятся палок.

Они живут в гниющих недрах свалок,

Куда вползать и мерзко, и непросто.

Там есть прокорм — куски гнилья и рвани,

И можно скрыться от людей недобрых;

Испробуешь булыжника на ребрах —

Начнешь бояться человечьей брани.

Когда луна висит вверху, во мраке,

И купола мечетей над пустынным

Песком подобны яйцам страусиным,

На небо начинают выть собаки.

Воздеты головы собак бродячих

Туда, где только звезд толпа седая;

Псы до рассвета воют, ожидая

Услышать вой небесных стай собачьих.

Но счастье дверь пред ними не закрыло:

Известен страстный трепет — им, которым

Затем дано, таясь по смрадным норам,

Вылизывать щенков слепые рыла.

Терпенье! Дастся каждому по вере:

Молящийся, помысли о собаке,

О звездах глаз ее: в грязи, в клоаке

Живут и жизни радуются звери.

Элизабет Лангессер

(1899–1950)

Светлый день перед весной

Не сраженья ли духов грядут, при которых

в облака ударяет воздушный прибой?

Прошлогодние алые листья в просторах

закружились, как ткани, — и множится шорох,

и полуденный свет, словно кровь под стопой.

Не фламинго ль крыла распластал в небосводе,

иль предчувствие розы растет вперехлест?

Снежноягодник, горка стеклянных соплодий,

открывается ветру — и вот, на свободе,

разлетаются чашечки крошечных звезд.

Шелестит золотарник — шуршит панихидой

семенам, унесенным в простор синевы.

Даже пугало шепчется с кариатидой, —

тайну, вестница Леты, немедленно выдай,

ту, что спит в глубине прошлогодней листвы.

Это гальки над берегом блеск глянцевитый,

Иль раздвинулась прорезь в небесном жабо?

Там стоят, темно-серой одеждой прикрыты,

две фигуры: достоинству шведской Бригитты

соответствует благость китайца Ли Бо.[14]

И все шире лазурь, все живей сердцевина —

синевы заколдованной вешний разлив.

Как синица над желобом, дрогнет пучина,

и, прозрачней слезы, теневая картина

растрепещется, в зренье поэта вступив.

Сказано в полдень

Сад в полудреме. Покой низошел

полднем долгим, сонливым.

Скоро ли яблокам падать в подол,

грушам и круглым сливам?

Все дозревает: колени расставь

для терна и мирабели.

Сладостью, магией взвихрена явь.

Спелость почти на пределе.

Наполняют чашу до ободка

плоды, благодарные зною,

лежат, мерцая, как облака,

желтизною, голубизною.

Паданки — ливнем. Во что перейдет

взятый от целого выдел?

Все — нараспашку. Несорванный плод

сгинул и жизни не видел.

Шорох в беседке: с утра до утра

там наседка сидит — притомилась.

Время, куда ты? В Заморье, пора…

Где же ты, сладость? Твоя кожура

желта ли, багрова? Ты жизнь иль игра?

Ответом доносится: милость!

Дождливое лето

I Мак, облетай, — к чему хранить

дождинок тяжких зерна;