Чтение онлайн

от счастья тайного, когда

тела сливаются в одно,

и блещет багрецом вода,

преображенная в вино.

Нет, мир земли не столь убог,

чтоб не были ему даны

права — не подводить итог,

не раздувать пожар войны;

жизнь говорит: держись, поэт!

Так не впадай же в забытье,

и в час, когда надежды нет,

есть малый отсвет от нее.

Нет, мир земли не столь убог,

чтоб не постичь болезнь свою, —

его закон и прям, и строг,

он верного найдет судью,

чтоб тот, былое обозрев

и меру зла установя,

обрушил справедливый гнев

на вредоносного червя.

Нет, мир земли не столь убог,

чтоб я утратил интерес

к нему, растящему залог

несметных будущих чудес;

и я обязан жизнь пройти,

частицу Истины храня,

чтоб даровала мне пути

Земля, носящая меня.

Другой

Короткий шаг вперед,

такой же беглый взгляд —

и ты уже не тот,

что миг тому назад,

Зажегся новый миг,

ты молвишь — «ты и я»,

но изменились лик

и сущность бытия.

Быть может, это снег

над кровлею мечты;

себя к числу калек

не причисляешь ты.

Ты сам ли так хотел,

иль недостало сил?

Снегирь ли пролетел

и сердце погасил?

Хорст Ланге

(1904–1971)

Ангелу, сброшенному взрывом бомбы

Тяжко, тяжко рухнувший с колонны,

больше не причастный небесам,

падший, состраданьем обойденный

тех, кого спасти не в силах сам,

утерявший право благодати,

сгинувший боец верховной рати.

Скорбно, скорбно сверженный с портала,

прежде — небо видевший вблизи,

но, когда земля вострепетала,

к ней слетевший, — чтобы лечь в грязи,

в пропасти печали безграничной —

с ветвью миротворною, масличной.

Поток

Памяти Георга Гейма

Великий ловчий, Орион, забудь свою дремоту,

Иль нынче свора звезд не зоркая, не злая?

На синегривых лошадях начни парфорсную охоту

И гончих бури отпусти, — давно не слышно лая.

Ночь рушится на горизонт и дышит тяжело,

Ушло светило, и на мир туманный плат наволокло.

Взрастает исподволь мороз и забирается в леса,

Загривок в снежном серебре, шерстистая гиена

Кинжальные клыки вонзает древеса,

И плачет янтарем во всю длину распоротая вена.

Вот лопается лед, в потоке вскрыта рана:

И разомкнулись челюсти капкана.

Там корабли вдоль берегов, отряд чудовищ древний,

Лежат, как мокрые костры, во льды неколебимо втаяв,

И неуклюжие указывают штевни

Туда, где вдаль сугробы мчат, как стая горностаев.

Из черных прорубей, что днем топор понарубил во льду,

Рыдание глубин звучит на холоду.

О смерть, ледовый призрак, что в снегах скрывается тяжелых,

Ты рыба жирная, ты шлепаешь губой,

Ты гибель чахлая, хрипящая в прибрежьях, на пустых раздолах,

Огромный водянистый склеп реки, плывун, влекущий на убой.

Поэт, чьей волею потустороннее заговорило по-людски,

Как птица на манок, спешит в капкан от мертвых берегов реки.

Большие крылья на плечах приращивает вихрь поэту,

Чтоб он зловещей радости парения вкусил;

Поэт не знает той руки, что жизнь его, словно фальшивую монету,

Стремится гнусно разменять и, торопясь, вконец лишает сил.

Он — реющий фантом, а сталь речного льда топорщится, грозя,

И в трещину ведет жестокая стезя.

Его еще слыхали рыбаки на хмурых берегах, в фонарном свете,

Как звонок голос был, но оборвался он во тьме сырой, —

Потом они пошли на зов, неся багры и сети,

Однако полынью закрыть успело свежей белой кожурой.

Еще звучала песнь, не внятная живым, — реке и гибели назло.

Ни с чем осталась смерть, зато пришел покой, бессмертие пришло.