Чтение онлайн

— А я одета.

— Ты раздета! — прикрикнул Никандр, ещё больше злясь от её провокационных действий. — Ты теперь замужняя. Ты мать! Будь добра одеваться соответственно! И вообще… — он смутился, а затем как-то жалобно пробормотал: — где твой славный милый животик и щечки?

Ламия прыснула от смеха, явно не ожидая подобного вопроса.

— Сдулись, — сквозь смех проговорила она, нарушая всю магию своей вызывающей позы и пронзительного взгляда. — Пока спала и не ела…

— Я ж тебя кормил… — тоже начиная улыбаться, заметил Никандр. Эта фраза её ещё больше рассмешила, и она с новой силой по-злодейски рассмеялась, а он лишь покачал головой. — Ну правда. Ты же не так давно родила. Разве возможно так быстро вернуть фигуру?

Она вновь изогнулась в кресле, демонстрируя ему идеальную талию и проводя по ней рукой.

— Точно Ведьма, — прошептал он, отворачиваясь, прикрывая глаза рукой, чтобы не видеть её соблазнительных движений, и продолжая улыбаться. — Серьёзно, Ламия, нельзя так ходить по замку. Это неприлично.

— Мне прилично. Мой замок — как хочу, так хожу.

— В замке гости, — проскрежетал зубами Никандр, понимая, что совершенно не хочет, чтобы посторонние мужчины видели его жену в подобном наряде.

— Твои проблемы, — легкомысленно ответила Ламия, выпрямляясь в кресле и опуская руки на подлокотники. — Я этих гостей не приглашала. И не расстроюсь, если ты вышлешь их из замка, — заметила она.

— Ламия, в замке моя мать…

— Твоя мать, — подчеркнула она. — Ты и одевайся, как ей нравится, — посоветовала, а затем усмехнулась над своей шуткой и уже серьёзнее поинтересовалась: — Как себя чувствуешь? Как Ратор? Что было, пока я спала?

Никандр посмотрел на сына, а затем, прихрамывая, вернулся в кресло за столом под внимательным, обеспокоенным взглядом жены.

— Отлично, — кивнул он. — Нога иногда побаливает, но не сильно. Приезжал лекарь, сказал, что «порезы» у меня не страшные, — весело сказал он, следя за тем, как Ламия возмущенно качает головой. — Больше я ниоткуда не падал. Ратор тоже. Спит, ест, как и полагается. Снова улыбался мне… А ещё твои слуги решили, что я умер и ты меня оживила своей ведьмовской силой, — заметил он, наблюдая за её реакцией на последние слова. Она ожидаемо закатила глаза, словно утомилась от этих сплетен. — А что на самом деле произошло?

Она выпрямилась в кресле, нахмурилась как будто что-то обдумывала, опустила глаза на руки, рассмотрела ногти, а потом пожала плечами.

— В смысле «не знаешь»? — возмутился Никандр.

— Правда, не знаю, — искренне ответила Ламия. — Подобного со мной раньше не случалось… В смысле, да я немного отличаюсь от других женщин, но никогда не заживляла подобные раны.

Ламия, нервничая, поднялась на ноги и начала ходить перед столом, за которым он сидел.

— Что это значит? — не понял Никандр.

— Я сама, пока мылась, одевалась, раздумывала о том, что произошло, — призналась Ламия. — Когда я собирала твою ногу по лоскутам и осколкам, то уже знала, что она не заживёт. Ещё на что-то надеялась… что затянется, что ты будешь хромать, но снова пойдешь… но понимала, что ногу уже не спасти… Я больше, чем не плохой лекарь. Я одарена природой и признаю это: я варю очень хорошие зелья и свои, и по рецептам из материнских книг, они намного эффективнее тех, что делают другие аптекари и лекари, после моего лечения люди и звери быстрее и с меньшими потерями выздоравливают от ран и болезней. Но подобного я никогда не делала, — она указала на ножку стола, за которой скрывалась нога Никандра. — Я была в отчаянии. Понимала, что надо резать ногу, но решимости мне не хватало. Тянула время изо всех сил, надеясь на чудо… После того как собрала ногу, оставалось ждать. И я решила помолиться, как это делала моя мама, когда я болела… Вернее не совсем помолиться… Это заговор на здоровье. Мама часто читала заговоры надо мной, у неё целая книг с ними есть.

— Книга с заклинаниями?

— Да какие это заклинания, — поморщилась Ламия. — Ты же слышал. Это просто просьба о здоровье. Одно предложение… Нет, это точно не заклинание. Мне кажется это скорее концентрация внимания на вере в исцеление, искренняя надежда, облеченная в слова. Когда я читала эти слова, мне хотелось поделиться с тобой своими силами и своим здоровьем, я представляла как твои раны затягиваются, как жар спадает, как ты встаешь, идешь… Я пыталась себя утешить таким способом. Переключиться на веру в лучшее, потому что мысли о том, что я трусиха, что могу потерять тебя, потому что не решаюсь отрезать ногу, меня убивали. Перед глазами вставал твой гроб, в голову лезли мысли, что в склепе не осталось места, и если гроб сына я ещё пристрою, то твой ставить некуда, да и вообще надо будет вернуть твоё тело в Шеран, а я не хочу. Я начала задумываться о самоубийстве… — Ламия несчастно простонала, подпирая поясницу и продолжая ходить по кругу перед столом. — В общем я была на грани истерики и вместо того, чтобы просто сидеть, решила почитать заговор. С ним мне стало легче. Я концентрировалась на словах, а когда повторяешь «забери хворь», «забери недуг» невольно начинаешь в это верить. И я начала мечтать о тебе живом и ходящем. Не знаю, насколько тебе, но мне стало легче.

Ламия замолчала, будто собиралась с мыслями.

— Твоя мать находится в склепе? — спросил Никандр. При её упоминании самоубийства он не на шутку напрягся, испугался и попытался отвлечь, видя, как тяжело ей вспоминать недавние события. И ему это удалось. Ламия остановилась и сурово посмотрела на него.

— Каком склепе?

— С ангелом.

— Там дети захоронены, — ответила она словно нехотя.

— Я видел четвертый гроб, — признался Никандр, за что, конечно, заслужил недовольный взгляд Ламии. Недовольный, но не гневный.

— И почему я не удивлена? Есть хоть одно место, куда ты ещё не сунул свой нос?

— В этом замке ещё о-очень много таких мест, — заверил он, а потом невесело улыбнулся, — но я наверстаю.

Ламия тоже через силу улыбнулась.

— Не сомневаюсь… Да, там мама. Я никому не говорю о том, что перенесла её могилу из семейного склепа, потому что не хочу слышать о себе дополнительные ужасы… Когда построила склеп для Дамия, сразу поняла, что хочу и маму видеть в нём. Они оба — жертвы насилия и заслужили лучшей доли. Наверно, я хотела таким образом извиниться перед ними за себя, за отца… Ну и самой мне удобнее навещать их могилы, когда они рядом и вместе… Я очень маму люблю… несмотря ни на что, — призналась Ламия. — Она была добрая, грубая, но в целом добрая. Она была единственным моим родным человеком. И не её вина в том, до чего её довел Ларель. Я не хотела, чтобы последнее её пристанище было рядом с ним… Сначала, когда он умер, хотела наведаться в её деревню, встретиться с её семьей, если кто-то ещё остался жив, перенести её могилу туда, а потом эти дворцовые интриги так затянули, что все не до того было. Умер Дамий, началось это проклятье… когда построили склеп, я материнский гроб в первую очередь перенесла, — рассказала она и посмотрела на него, чтобы понять, как он относится к её словам.

— А что на счет твоей шеи?

— А с ней что? — удивилась Ламия очередному вопросу, дотрагиваясь до своего украшения.

— Я думал ты это носишь, чтобы скрыть шрамы, — признался он, указав на переплетение серебряных нитей, — но видел твою шею, на ней нет ничего.

— Нет, — подтвердила Ламия, неожиданно под его взглядом расстегивая ошейник и снимая его. — Все чисто, — заверила она, проводя по коже, а затем откладывая украшение на край стола и проводя по нему пальцами. — Это скорее детский комплекс. Мама несколько раз пыталась меня задушить, и пару раз ей это практически удалось. Я была маленькая и, конечно, сильно пугалась… с тех пор мне не по себе ходить с голой шеей, всё время кажется, что любой может подойти и начать меня душить, — она подняла ошейник и снова его застегнула. — Понимаю, что это лишь самовнушение, но в нём я чувствую себя увереннее и сильнее.

— А может тебе носить платья с высоким воротом? — тут же предложил Никандр и заслужил смешок от жены.

— Я именно так в детстве и делала, но, когда подросла, поняла, что из-за высокого ворота платья не могу носить подобную роскошь, — заявила она, вновь проводя руками по талии. Пришло время Никандра закатывать глаза. — Позвала ювелиров и мне сделала пару шейных украшений, мне понравилось, сформировался мой личный стиль. Я чувствовала себя и сильной, и красивой, и независимой. Служанки тоже оценили мои новые побрякушки, начали подражать. По деревням покатились слухи о том, что я заковываю слуг в ошейники, как животных, и вожу на поводках. Все счастливы, все довольны, — улыбнулась она.