Чтение онлайн

Весь 1570 год прошел в тревожных ожиданиях нового турецко-татарского нашествия и в дипломатических пересылках, в которых султан требовал не только ликвидации русской крепости на Тереке и восстановления независимости Астрахани и Казани, но и подручничества себе русского царя. Весной следующего года опасность татарского нашествия возобновилась. Земское войско во главе с Бельским, Мстиславским, Воротынским и Шуйскими расположилось на Оке в районе Коломны, опричное войско вместе с царем и Михаилом Черкасским — в Серпухове. Однако противники Ивана Грозного, в их числе упоминается и боярский сын Кудеяр Тишенков из крещеных татар — прототип былинного Кудеяра, встретили 120-тысячное крымское войско и провели его, минуя русские заставы, прямо к Москве. Царь, узнав, что вместе с Девлет-Гиреем на Москву идет и его тесть — князь Темрюк, казнил его сына Салтанкула — Михаила Черкасского, являвшегося первосоветником опричной Боярской думы, а также воеводой Большого полка, и бежал со своими опричниками через Александровскую слободу, Ростов и Вологду на Белоозеро. Несогласованность и растерянность земского войска привели к тому, что часть его бездействовала, а другая часть была истреблена в пылающей Москве. Последствия похода были ужасными. Москва, за исключением кремлевских построек, полностью выгорела. В огне погибло около 80 тысяч москвичей, в полон уведено более 100 тысяч человек, не говоря уже о сгоревшем имуществе, домашних животных и запасах продовольствия.

Окрыленный успехом хан в уничижительной форме потребовал от царя передачи ему Казани и Астрахани, угрожая новым походом. Иван Грозный, то ли напуганный, то ли поднаторевший в дипломатических переговорах, начал длительную переписку через своего посла Афанасия Нагого, предлагая хану то одну Астрахань, то совместное владение Казанью, то богатые поминки. Но тот, памятуя о прошлогодней удаче, решает уже не просто пограбить ослабленное Ливонской войной, опричниной, мором и неурожаями Московское государство — в его планах захватить его, поделить между своими князьями и мурзами русские города, волости и поместья.

Если Александровская слобода худо-бедно, но хоть как-то защищала Ивана Васильевича от «коварной» земщины, то от крымского хана защитить она не могла. Поэтому центр Московского царства на время переместился в недавно разоренный Новгород, куда царь переехал со всем своим семейством и куда на 450 телегах была вывезена вся государственная казна. В случае поражения самодержец готов был бежать еще дальше, а именно в Англию — королева Елизавета обещала дать ему убежище и возможность жить… за свой счет.

Наученный горьким опытом прошлогоднего поражения, Иван Васильевич решил объединить войска земщины и опричнины, поставив во главе всей армии опытнейших земских полководцев князя Михаила Воротынского и Ивана Шереметева Меньшого, а также опричника князя Никиту Одоевского. Объединенная группировка насчитывала в своих рядах около 60 тысяч человек, в том числе и 7-тысячный отряд ливонских немцев под командой Георгия Фаренсбаха.

Летом 1572 года Девлет-Гирей, как и ожидалось, во главе 120-тысячного войска, состоявшего из ногайцев, турецких янычар и собственно крымских татар, двинулся по проторенной дорожке на Москву. Первое соприкосновение с русской армией у него состоялось на берегах Оки в районе Серпухова, где он, не вступая в бой, для отвода глаз оставил 2-тысячный отряд, а сам с основными силами направился к Москве. Этот маневр вскоре был обнаружен, и Воротынский начал преследование хана.

Передовой полк князя Дмитрия Хворостинина 28 июля настиг татарский арьергард в 50 километрах от Москвы в районе села Молоди и смело атаковал его. Удар был настолько силен, что Девлет-Гирею пришлось приостановить движение на Москву и выслать на помощь своему арьергарду 12-тысячный отряд ногаев и татар. Силы оказались неравными, поэтому Хворостинин вынужден был отступить. Однако отступал он так, что своим умелым маневром сумел подвести преследующих его татар под ружейный и пушечный огонь подоспевшего Большого полка князя Михаила Воротынского. Поредевшая татарская конница откатилась назад.

Узнав о прибытии Большого полка, крымский хан перешел к обороне. На следующий день русские сумели подтянуть все свои резервы и обустроить изобретенный князем Воротынским гуляй-город, окружив его деревянными щитами, установленными на телегах, и обведя глубоким рвом. Тридцатого июля Девлет-Гирей бросил основные силы против московского стана, но русские укрепления устояли против конных атак; мало того, эффективность огня осажденных была настолько высокой, что к концу дня они смогли перейти в контрнаступление и нанести ощутимый урон противнику, захватив в плен большое число татарских мурз, в том числе и одного астраханского царевича.

Первый день августа прошел в мелких стычках и в подготовке к генеральному сражению. На следующий день Девлет-Гирей сосредоточил против гуляй-города практически все свои силы. Теперь татары наступали как в конном строю, так и в пешем порядке. Засевшие за укреплениями стрельцы Хворостинина и немецкие наемники стойко отражали атаки врагов. Трупы татарских воинов все гуще покрывали окружающие гуляй-город окрестности, но накал битвы не ослабевал. Тем временем князь Воротынский с Большим полком, пользуясь складками местности, скрытно вышел в тыл ханскому войску. По его сигналу из гуляй-города был произведен залповый огонь из всех орудий и пищалей, и навстречу на какое-то время опешившим татарам из-за укреплений бросились стрельцы и иностранные наемники. Одновременно с тыла на орду навалился Большой полк. «И сеча была велика…», татары побежали, потери их были огромны. Среди убитых оказались сын, внук и зять хана. Окончательный разгром вторгшейся орды завершился уже на берегах Оки. Бежал и Девлет-Гирей, оставив победителям обозы, шатры и свое знамя. В Крым он возвратился лишь с 20 тысячами всадников. Это все, что осталось от его грозной армии. Из 20-тысячного турецкого войска в Константинополь не вернулось ни одного человека.

Победа при Молодях имела огромное значение. Первым результатом ее стало то, что крымчакам надолго отбили охоту совершать такие масштабные рейды в Московское царство, и то, что присоединение Казани и Астрахани стало объективной и непререкаемой реальностью.

Вторым не менее важным результатом считается отмена изжившей и скомпрометировавшей себя опричнины. Хотя о какой отмене может идти речь, если к 1572 году земщины-то, как таковой, уже и не было. Все русские города и земли, за исключением опустошенной за год до этого Рязани, уже вошли в состав опричнины. В них уже состоялся «перебор людишек» — кто уничтожен, а кто сослан в пограничные области или на освоение вновь приобретенных земель к югу и востоку от Московской Руси. Земщина с ее удельными и вотчинными порядками, пропущенная через опричное сито, неузнаваемо преобразилась. В государстве установился единый опричный, в смысле самодержавный, порядок. Вот как впоследствии об этом периоде писал немецкий авантюрист Штадтен, ранее служивший в опричнине: «…великий князь достиг того, что по всей Русской земле, по всей его державе — одна вера, один вес, одна мера! Только он один и правит! Все, что ни прикажет он, — все исполняется и все, что запретит, — действительно остается под запретом. Никто ему не перечит: ни духовные, ни миряне». Ну чем не самодержавие? Самодержавие чистейшей воды!

Но что дало основание преимущественно западным современникам этих событий утверждать об отмене опричнины? Здесь, видимо, огромную роль сыграла инерция в поведении царских «кромешников». Начав в 1564 году с бесчинств и вседозволенности, насилия, грабежей и кровопролития, они потеряли чувство меры и не заметили того момента, когда от разрушения нужно было переходить к несвойственному их натурам созиданию. Послужив какое-то время «движущей силой революции сверху» и выполнив поставленную перед ними задачу, они постепенно превращались в угрозу для выстраиваемого царем правопорядка. Их методы после победы при Молодях, возродившей у земщины чувство национальной гордости и уверенности в своих собственных силах, были уже явно неуместны. Это теперь мы знаем закономерности общественного развития, знаем, что практически всякая революция «пожирает своих детей», а тогда «переборка» уже в опричной среде рассматривалась как очередная блажь Ивана Грозного, которому нужен был только повод. И он нашелся. Опричники лишь позволили себе усомниться в целесообразности реабилитации жертв прежних репрессий, и вся их верхушка «пошла под нож»: князь Василий Темкин утоплен, Петр Шенятев повешен на воротах собственного двора, князь Андрей Овцын для куража вздернут рядом с овцой на опричном Арбате, убит печально знаменитый Григорий Грязной. Можно верить, а можно и не верить, но в записках уже упоминавшихся Таубе и Краузе есть информация, что лейб-медик Елисей Бомелий лично отравил около сотни опричников. Правда, вышло из обихода само понятие «опричнина» — говорят, что лишь за упоминание о ней людей секли. Но если вернуться в XX век, много ли менялось в карательной практике Советского государства от периодической замены ВЧК на ОГПУ, НКВД на МГБ, КГБ на ФСК, ФСБ на какую-нибудь очередную аббревиатуру. Так что была уничтожена не опричнина, а ее наиболее одиозные проявления и чересчур ретивые исполнители.

Казалось бы, Русь могла вздохнуть спокойно. Создавалось впечатление, что лимит несчастий для нее исчерпан, что русский народ ждут мир и процветание. Все благоприятствовало тому: прекратились неурожаи, а вместе с ними и голод; отступили моровые поветрия и стихийные бедствия; польско-литовские вельможи принялись обхаживать московского царя, чтобы он принял королевскую корону, — и только от этой перспективы крымский барс превратился в жалкого шакала, выпрашивающего подачки, а Ливония притихла в ожидании своего приговора.