Чтение онлайн

Суртаев заговорил первым. И про охоту, и про скот спросил, здоровьем Чаных поинтересовался. Все время посматривал в глаза Ярманки, да так внимательно, словно пытался разгадать, чем парень огорчен.

– У тебя есть какой-то разговор ко мне?
– Взял его за руку возле локтя.
– Говори чистосердечно.

Ярманка попросил отойти подальше от аила. Заговорил робким полушепотом:

– Я хотел узнать... бабу украсть можно?

– Что ты? Как же можно человека украсть? Воровать вообще нельзя.

– А один человек у меня невесту укрыл... Я хочу ее к себе привезти.

– А-а, помню, помню. Это Яманай?
– Филипп Иванович снова взял парня за руку.
– Я понимаю твое горе. Но, друг мой, не торопись с решением. Обдумай все. Ты еще молодой. Сколько тебе годков-то? Восемнадцатый? Немного. На тебя старики уже успели надеть хомут. Сейчас ты говоришь о втором. А тебе надо учиться. Грамотой надо овладевать.

Ярманка задумался. Он знал: учиться надо, но ему хотелось, чтобы Яманай всюду была с ним.

Филипп Иванович продолжал:

– Мы решили тебя в школу взять, в село. О семье не беспокойся: Борлай с Байрымом сделают для нее все. Мы тоже поможем. Согласен?

– Ие, - тихо молвил парень и, подняв глаза на Суртаева, попросил: Яманай тоже возьмите в школу.

– Вот это труднее. Она замужем. Отпустит ли муж?

– Зачем его спрашивать? Надо ее спросить.

Про себя Ярманка решил, что он повидает Яманай и, если она не забыла его, уговорит поехать учиться.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Привязав лошадей, навьюченных убогим домашним скарбом, Таланкеленг смело толкнул плечом тесовые ворота. Он держался так настороженно, что при первой опасности готов был метнуться по-заячьи в сторону и скрыться в лесу. Тяжелые ворота распахнулись с треском и скрипом.

Двор был чисто выметен. Таланкеленг увидел несколько работников. Каждый был занят своим делом. У толстых столбов, свернувшись, дремали лохматые псы. В первую минуту никто не заметил нежданного посетителя, боязливо озиравшегося по сторонам.

Вдруг из сарая выбежал хозяин. Он был похож на рассерженного хорька. Размахивая кривым зубом от конных граблей, он кричал:

– Кто сломал? Сказывайте, паршивцы!

Работники молчали.

– Всех без мяса оставлю, коли не скажете.

Залаяли проснувшиеся собаки.

Таланкеленг попятился к воротам.

"Уйти бы незамеченным. В худое время попал: теперь у него рука тяжелая, - думал он.
– Напоказ машина стояла, а ее сломали".

Сапог увидел его.

– Ты куда ползешь?
– крикнул он, потом мотнул головой на белую юрту: Пойдем.

Утепленная к зиме юрта до самого дымохода была обвита новыми кошмами, а изнутри обвешана коврами. Нога тонула в медвежьих шкурах.

"Последний раз перешагиваю порог юрты Большого Человека", - подумал Таланкеленг, и на его лице прибавилось морщин.

Хозяин звериным броском повернулся к нему.

– Говори, гнилая башка!

– Я тут ни в чем не виноват... Борлай сам догадался. Я не виноват... трубку потерял... Не виноват... Он трубку нашел.

– Собаку кормят - так от нее все-таки польза есть: двор стережет, на охоте зверя следит. А от тебя какая польза? Какая польза, спрашиваю?

Таланкеленг заикался, силясь вымолвить хотя бы одно слово.

– "Борлай догадался"!
– продолжал Сапог, злобно передразнивая и потрясая кулаком.
– Это хитрый зверь: его в простую ловушку не поймаешь. Учил тебя, дурака, как делать, как следы заметать...

Искривленные губы Сапога дрожали, слюна летела брызгами.

– Ты все мне испортил... Рассказывай, что в Агаше было? О чем тебя спрашивали?

А в Агаше, куда Таланкеленга отвез Суртаев, его допрашивали в милиции, пытаясь установить вину. Прямых свидетелей не было, а клятва в невиновности помогла. Начальник милиции заколебался: "Может, и верно непричастен он к разрушению аилов. Трубка - не доказательство. Таких трубок у алтайцев много".

Правда, чувствовалось, что алтаец всем своим существом предан старому, преклоняется перед баями, что душа его темна и закрыта, но этого было мало для того, чтобы обвинить его в преступлении. И Таланкеленга отпустили...

И вот сейчас, рассказывая своему повелителю о допросе, он немного оживился. Он крепко держался там, не выдал хозяина - в этом было его спасение...

– Ладно...
– бросил Сапог, смягчаясь, но тут же пригрозил Таланкеленгу: - Еще раз ошибешься - прощайся с жизнью.

Расхаживая по медвежьим шкурам и сжимая кулаки, Сапог скрипел:

– Я пообломаю рога этому Борлаю и его дружкам. С кем бороться задумал... Скручу, как сыромятный ремень!

Выглянув из юрты, потребовал:

– Коня мне! Быстрее седлайте!

Таланкеленг понял: гроза миновала. Пригнув голову, он выполз во двор и побежал к воротам. Наступая на полы длинной шубы, когда-то подаренной хозяином, то и дело падал.

За воротами он вздохнул, вытер рукавом вспотевшее лицо и разбитой походкой направился к лесу, в котором стоял его ветхий летний аил.

Снег в лесу все глубже и глубже. Вот он уже до пояса, а Таланкеленг бредет и бредет, ничего не замечая. Все случившееся - как сон. Поскорее бы проснуться, чтобы снова почувствовать себя другом главы сеока Мундус, Большого Человека - Сапога Тыдыкова.

2

Нахлестывая коня длинной плетью с серебряной рукояткой, Сапог выехал за ворота. Теперь он уже спокойно разговаривал сам с собою:

– Есть такие лиственницы, которые многие столетия возвышаются над землей, и никакие ураганы не могут повалить их. Наоборот, с каждым годом они становятся крепче, смолистее и звонкостволее. И меня не свалят. Не свалят...

Но постепенно голова поникла в задумчивости, и зоркий конь перешел на крупный шаг.

"Нынче год несчастливый... В два дня столько неприятных новостей! Беды сыплются на мою голову, как из разорванной сумины. Аргачи, даже не побывав у меня, своего хозяина, уехал в какую-то школу... Учиться, видите ли, им, бестабунным, надо... Борлай распознал дела этого пустоголового Таланкеленга... И в завершение всего секретарь обкома приехал прямо к Токушевым, собрал всю бедноту на собрание. Что они там решили - неизвестно. Наверно, что-то замышляют против меня?