Чтение онлайн

– С больных спрос мал.

Пастух смиренно раскинул на земле косулью шкуру.

Хозяин важно опустился на подстилку, закурил и, после того как обменялся с пастухом трубками, начал:

– Хорошему человеку всегда счастье летит навстречу. Прошлой ночью я видел сон, будто твоя старая винтовка не метко бьет. Почему ты раньше не сказал мне об этом? Постеснялся? Зря. Я тебе давно бы принес хорошую. Через плечо сказал кому-то за дверью: - Давай!

Ссутулившись, в аил вошел Ногон, старичок-прислужник с трясущейся челюстью. Положив перед хозяином ружье с набором рожков и кожаных мешочков, он быстро удалился, придержав дверь, чтобы не стукнула.

– Вот, дарю тебе. Эта винтовка не простая. Сильный кам Болтой поселил в нее духа смерти. Мой отец подарил эту винтовку твоему отцу за то, что тот был заботливым пастухом и послушным человеком. Твой отец убил из нее сорок шесть медведей, семнадцать маралов и трех лосей. А перед смертью подарил ее мне. Запомни это. Ты будешь теперь с первого выстрела зверей насмерть валить... Вот тебе припас - порох, пули... Я о тебе забочусь, - продолжал Сапог, - люблю тебя сильнее, чем родного сына Чаптыгана. Я тебе за хорошую работу, может быть, целый табун отдам. Но ты, смотри, никому не говори, что я винтовку твоего отца тебе подарил, а то другим пастухам завидно будет.

Пастух почтительно проводил хозяина за дверь.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

Тихое утро, с чисто вымытым небом и пламенеющими вершинами гор, застало Борлая недалеко от старой стоянки. Пегуха, бежавшая впереди, покосилась на заброшенный аил и укоротила шаг.

– Рано нам с тобой кочевать сюда, рано, милая, - заговорил он.

Борлай представил себе тот день, когда все алтайцы, которых баи когда-то оттеснили в каменные ущелья, птицами низринутся в широкую Каракольскую долину. Люди восторжествуют, потому что их много. Они поймут слова нового и великого племени, будут дружны и сильны.

"Это придет скоро: вожаки народа не ошибаются, - думал он.
– Все идет так, как они говорят. Слово их крепче камня и дороже золота. Многие не верили, что нам дадут жеребца, я говорил, что получу. И вот получил, товарищ Копосов помог. Бесплатно государство дало".

Хотя под ним был не вороной, о каком мечтал, а гнедой четырехлетний жеребец, но Борлай был доволен: хороший конь! Крепкие ноги, длинная шея!

Пугаясь незнакомых лесных шорохов, Гнедко четыре раза сбрасывал седока, а сам за все шестьдесят километров не уронил ни одной капли пота. Выносливый!

С детства знакомые Борлаю скалы и долины промелькнули незаметно. Это была самая короткая ночь. Казалось, заря с зарей встречались на пушистых снегах подоблачных вершин. И от света до света на горах кураны трубили победу весны, по-новому взбадривающе звенели реки, и звезды, казалось, роняли на землю голубоватые блестки.

Проезжая мимо одной из отар, он увидел пастуха в шапке из козьих лап. Крикнул задиристо:

– Эй, байский хвост! Опять у Сапога овец пасешь?

Таланкеленг повернулся, напоминая собаку, которая при каждом окрике поджимает хвост.

– Долго не принимал меня Большой Человек, но смилостивился, пробормотал он заученную фразу, много раз повторенную при встречах со знакомыми.

– Сколько он тебе платит?

– А не знаю, - смущенно ответил пастух, глядя на небо.
– Прокорм дает - и ладно.

Борлай покачал головой и с глубоким сожалением вымолвил:

– Эх, Таланкеленг, Таланкеленг! Мог бы ты стать братом добрых людей, в новое племя приняли бы тебя, а ты стал байской собакой. Как тебе прикажут, так и лаешь.

Много этот щуплый человек принес зла. Аилы разбрасывал, конечно, он. Может быть, коней Сенюша Курбаева резал тоже он. И у него, Борлая, теленка убил... Но Токушев почувствовал, что злоба к Таланкеленгу погасла, наоборот - темный пастух пробудил в нем жалость.

Борлаю хотелось вернуться, еще постыдить Таланкеленга, темного человека, поговорить с ним, может быть, целый день, как иногда делал Суртаев, и добиться того, чтобы он понял, искренне раскаялся бы, но он знал, что дома его давно ждут с породистым жеребцом. К тому же он в ста шагах от себя увидел женщину, которая, устало покачиваясь, подымалась по тропе.

"Неужели это она?!
– подумал Борлай, поторапливая коня ременным поводом.
– Она, однако. Наверно, брата моего искать пошла?"

Яманай, очнувшись от тягостного раздумья, оглянулась на всадника и, узнав его, равнодушно опустила голову, словно решила, что теперь для нее безразлично, будут ли сородичи хвалить ее или поносить и клясть.

"Ой, как высохла, бедная!
– пожалел Борлай.
– Кости да кожа".

Он поравнялся с молодой алтайкой и заговорил так просто, будто не впервые встретился с ней после того, как ее выдали замуж, а возобновил прерванную задушевную беседу. Она не уклонилась от разговора и не застыдилась, а отвечала, как старшему в своей семье, и даже спросила, куда он ездил и походит ли долина Голубых Ветров на Верхнюю Каракольскую. Услышав, что она идет копать кандык*, Борлай кивнул головой на лилово-розовые лепестки поникших цветов, улыбнулся и мягко заметил:

– Поздно копать: кандык отцветает.

[Кандык - дикое растение из семейства лилейных, клубеньки его употребляли в пищу в свежем виде и заготовляли впрок.]

– Там еще не расцвел, - она указала на горы.

– А что делает Анытпас?

Женщина растерянно взглянула на доброе лицо мужчины и, помявшись, ответила с неожиданно прорвавшейся неприязнью:

– У щенка одно дело - вилять хвостом перед хозяином, у Анытпаса низко кланяться Сапогу.

Борлаю понравилось, что Яманай, забыв о почтительности к старшим, назвала Сапога и своего мужа по имени.

– Скажи ему, что кланяться баю - позор для человека, - посоветовал Токушев.

– Совет жены для него - как дым от трубки: не оставляет следа.

В ее словах - горечь и обида, но голос казался самым приятным после голоса Карамчи. А когда, заговорив о погоде, Яманай слегка улыбнулась и посмотрела на Борлая блестящими, как спелые смородинки, глазами, он, не замечая ее худобы, подумал: "Теперь понятно, почему Ярманка так вздыхал по ней".

– Я собираюсь к вам в долину... Тои у вас будут?
– робко спросила Яманай.

– Не слышно о тоях.

– У вас, помнится, еще один брат есть неженатый?

– Нет. Нас только трое.

Яманай замолчала, растерянно перебирая бусы на груди.

– К нам скоро народ будет собираться. Не на той, а на ученье, проговорил Борлай, нарушая неловкое молчание.

Из-за столпившихся лиственниц показались на тропе всадники. Впереди Сапог с Шатыем, а за ними - старики-прислужники.

Яманай юркнула в лес, но ее успели заметить.

Токушев ехал, вскинув голову, не сворачивая с тропы, и пренебрежительно смотрел на Сапога. Кони их остановились, обнюхивая друг друга. Гнедой угрожающе взвизгнул и начал бить копытом землю.